Когда я впервые увидел тебя, там, в приюте, я решил взять тебя к себе. Большинство людей боится белой дороги больше, чем могилы. Они предпочитают снова лечь в гроб, потому что думают, что там — смерть и там они обретут покой. В действи тельности гроб — это плоть, жизнь. Каждый, кто родился на земле, заживо погребен. Лучше учиться странствовать по белой дороге. Только никогда не надо думать о ее конце, ибо это невыносимо — ведь у нее нет конца. Она бесконечна. Солнце над горой вечно. Но вечность и бесконечность не совпадают. Только для того, кто в бесконечности ищет вечность, а не конец, только для того бесконечность и вечность одно и то же. Странствовать по белой дороге следует только во имя самого пути, во имя радости пути, а не из желания сменить одну стоянку на другую.
— Покой, но не отдых, есть только у солнца, там, над горой. Оно неподвижно, и все вращается вокруг него. Даже его вестник — утренняя заря — излучает вечность, и поэтому жуки и птицы молятся ей и застывают в воздухе, пока не взойдет солнце. Поэтому ты и не устал, когда взбирался в гору.
— Ты видел…, — внезапно спросил он и резко посмотрел на меня, — ты видел солнце?
— Нет, отец, я повернул обратно до того, как оно взошло.
Он кивнул успокоенно. — Хорошо. А то мы больше не смогли бы с тобой вместе творить, — добавил он тихо.
— И твоя тень двигалась впереди тебя на пути в долину?
— Да, само собой разумеется…
Он не дослушал мой удивленный ответ.
— Кто увидит солнце, — продолжал он, — тот захочет обрести только вечность. И тогда он потерян для странствий. Так случается со святыми в церкви. Когда святой переходит в тот мир, этот и другие миры для него потеряны. Намного хуже то, что и он потерян для мира. Он становится сиротой! Ведь ты знаешь, каково это — быть подкидышем! Никому не пожелаешь подобной участи: не иметь ни отца ни матери! Поэтому странствуй! Зажигай фонари, пока солнце не взойдет!
— Да, — спохватился я, погруженный в мысли о пугающей белой дороге. — Ты знаешь, что означает твое пребывание в гробу?
— Нет, отец.
— Это значит, что некоторое время ты должен еще разделять судьбу тех, кто заживо погребен.
— Ты имеешь в виду точильщика Мутшелькнауса? — спросил я наивно. — Я не знаю точильщика с таким именем, он пока еще не стал видимым.
— А его жену? А… Офелию? — спросил я и почувствовал, что краснею. — Нет. И Офелию тоже не знаю. «Странно, — подумал я, — они живут как раз напротив, и он должен был бы постоянно с ними сталкиваться.» Мы оба немного помолчали; затем внезапно я горестно воскликнул: — Но это ужасно — быть заживо погребенным! — Нет ничего ужасного, дитя мое, в том, что человек делает во имя своей души Я тоже бываю иногда заживопогребенным. Часто на земле я встречаюсь с людьми, которые, вкусив нищеты, страдания и нужды, горько сетуют на несправедливость судьбы. Одни находят утешение в учении, пришедшем к нам из Азии — учении о Карме или воздаянии. Оно гласит: никакое зло не может случиться с человеком, если он сам не посеял его семена в предыдущей жизни… Другие ищут утешение в догмате о непознаваемости божест— венных решений… Утешения не дает ни то ни другое.
Для таких людей я зажег фонарь и внушил им одну мысль, — при этих словах он засмеялся, печально, но, как всегда, дружелюбно, и продолжал, — внушил так тонко, что им кажется, что она явилась им сама по себе. Я поставил перед ними в вопрос: «Согласился бы ты, чтобы тебе сегодня ночью, так же ясно, как наяву, приснилась твоя жизнь в безмерной нищете в течение тысячелетия со всеми ее подробностями, а за это на следующее утро как вознаграждение ты бы нашел у своей двери мешок, полный золота? «
— Да, конечно, — отвечают все.
— В таком случае не жалуйся на свою судьбу.
Разве ты не знаешь, что этот всего лишь семидесятилетний мучительный сон, называемый земной жизнью, ты сам же и избрал в надежде, что, когда проснешься, найдешь нечто более ценное, чем мешок презренного золота?
А тот, кто полагает, что причина всего этого в неисповедимости решений Бога, однажды обнаружит под его маской коварного дьявола…
Относись к жизни менее серьезно, а к снам более… и тогда все пойдет хорошо. Тогда сон станет настоящим учителем, вместо того, чтобы, как сейчас, быть разноцветным шутом, закутанным в лохмотья дневных воспоминаний.
— Послушай, дитя мое! Пустоты не существует! В этой фразе скрыта тайна, которую должен постичь каждый, кто хочет превратиться из тленного зверя в существо с бессмертным сознанием. Однако не следует прямо прикладывать смысл слов к окружающему миру, иначе ты останешься прикованным к грубой земле. Нужно пользоваться ими как ключом, который открывает духовное: их надо истолковывать. Представь себе, что кто-то захотел странствовать. но земля не отпускает его ног. Что будет, если его воля к странствиям не изчезнет? Его созидательный дух — первобытная сила, которая вдохнута в него изначально — найдет другие пути, по которым он сможет странствовать, пути, таящиеся в нем самом, пути, которые не требуют ног, чтобы идти по ним, и он будет странствовать по ним вопреки земле, вопреки мраку.
— Созидательная частичка божественного в людях — это втягивающая в себя сила. Втягивание — понимай это в переносном смысле — должно создавать пустоту в мире причин, если требования воли остаются неисполненными во внешнем мире. Возьмем больного, который хочет выздороветь; пока он прибегает к лекарствам, он подтачивает ту силу духа, которая лечит быстрее и надежнее всех порошков. Это похоже на то, когда кто — либо хочет научиться писать левой рукой: если всегда пользоваться правой, то так и не научишься пользоваться левой. Каждое событие, происходящее в нашей жизни, имеет свою цель; нет ничего, что было бы лишено смысла. Болезнь, поражающая человека, ставит перед ним задачу: изгони меня силой Духа, чтобы сила Духа укрепилась, и снова стала господствовать над материей, как это было раньше, перед грехопаде нием. Кто не стремится к этому и довольствуется лекарствами, тот не постиг смысла жизни; он остается большим ребенком, отлынивающим от школы.
Но тот, кто, вооруженный маршальским жеэлом Духа, настаивает на исполнении приказа своей воли, и презирает грубое оружие, достойное простых солдат, тот всегда воскресает из мертвых. И как бы часто смерть ни поражала его, в конце концов он все-таки станет королем! Поэтому люди никогда не должны с сдаваться на пути к той цели, которую они перед собой ставят. Как и сон, смерть — это только короткая передышка. Работу начинают не для того, чтобы бросить, а для того, чтобы довести до конца. Начатое и незавершенное дело, даже если оно совершенно бессмысленно, разлагает и отравляет волю, как непогребенный труп отравляет все вокруг себя.
Все мы живем, чтобы сделать нашу душу совершенной. Кто ни на секунду не забывает об этой цели, постоянно думает о ней, чувствует ее, начиная или заканчивая какое-то дело, тот очень скоро обретает странное, доселе неведомое чувство отрешенности, и его судьба каким-то непостижимым образом изменяется. Для того, кто созидает так, как если бы он был бессмертным, — не для того, чтобы добиться каких-то желанных вещей (это — цель для духовно слепых), а ради постройки храма его души тот увидит день; и пусть только через тысячу лет, но он однажды сможет сказать: «Я это хочу— и это исполняется, я приказываю — и это происходит мгновенно, без долгого и постепенного вызревания.
И только тогда долгий путь станствий подходит к концу.