– А я сяду в кабриолет
И уеду куда-нибудь,
Ты проснешься – меня здесь нет…
Он любил и эту песню, но боялся, что отныне она всегда будет ассоциироваться с воспоминаниями об очередном унижении.
«Собственно говоря, никто тебя не унижает, – подумал он. – Им и в голову не приходит, что они тебя унижают, чего же ты воешь на Луну?» Но эти утешительные мысли помогали плохо. Бессильное отвращение к самому себе, смешанное с этим проклятым запахом, проникало под череп, во все поры.
Он не сразу и сообразил, что сзади давно уже стоит тишина. Потом снова забулькало, щелкнула зажигалка, на миг озарив салон трепещущим сиянием.
– Командир! – подал голос вовсе уж рассолодевший сопляк. – Местами поменяться не хочешь?
– Что? – Он не сразу и сообразил.
– К девочке не хочешь, говорю? А то она не кончила, грустит…
– Ой, противный… – послышался деланно застенчивый девичий голосок.
– А что? Должен я заботиться о любимой женщине, чтоб словила оргазм? Греби сюда, шеф, а она потом сравнит… Может, с тобой тусоваться и будет, а, Юльк?
– Ой, противный…
– А домой не пора? – спросил Родион, едва сдерживаясь, чтобы не выкинуть обоих из машины.
– И правда, пора, – озабоченно подала голос Юлька. – Капитан, у тебя носовой платок есть? Подтереть тут…
Родион, пошарив по карманам, сунул назад платок, не оборачиваясь. Сказал:
– Выкинь потом.
И, не дожидаясь ценных указаний, медленно тронул машину.
«Единичка» была ровесницей этой беспутной Юлечки, даже, пожалуй, на несколько месяцев постарше – но все еще тянула, хоть и проржавела насквозь. Починка и уход – это у него, без лишнего хвастовства, неплохо получалось, если повезет, можно проездить еще пару лет…
Оказывается, разгульные малолетние любовнички жили в одном доме. Родион лишний раз убедился, что «женщина» – понятие, от возраста не зависящее. Велев ему остановиться в отдалении от подъезда, соплюшка старательно подмазалась, привела себя в порядок, попросила зажечь свет, полюбовалась на себя в зеркальце:
– Ну как, капитан, насчет невинности?
– Сойдешь, – бросил он неприязненно.
И в самом деле, теперь она выглядела совершенно невинной и благонравной школьницей – в старые времена, повязав алый пионерский галстучек, ее вполне можно было выпускать с букетом цветов на трибуну очередного съезда.
– То-то, – сказала она удовлетворенно, звонко шлепнула по рукам кавалера. – Убери лапы, я уже в образе… Пошли? Только если в подъезде лапать полезешь – коленкой по яйцам врежу, сразу предупреждаю. Что мне, опять красоту наводить? Пока, драйвер!
Они вывалились из машины, пересмеиваясь и похохатывая, пошли к подъезду. Родион, вытащив из бардачка тряпку, распахнув все дверцы, принялся яростно драить заднее сиденье, брезгливо передернувшись всем телом, когда мякотью большого пальца въехал в липкое пятно. Закурил и долго стоял на ветру, чтобы машина проветрилась как следует. Машинально прикинул: двадцать с грузина, десятка с девушки в кожанке, двести пятьдесят от загулявшего сопляка, минус полсотни гаишнику… Совсем неплохо.
От запаха так и не удалось избавиться, и он до половины приспустил стекло со своей стороны, прибавил газу Ехал по длинной, неосвещенной трассе, ведущей из микрорайона Полярного к центру, где гаишники появлялись только в светлое время, так что можно было и поднажать.
Человека, шагнувшего на асфальт от бетонной коробочки автобусной остановки, он заметил издали. Сбавил скорость, зорко вглядываясь. Нет, один-одинешенек, никого рядом нет, и никто не прячется за остановкой… Место было не то чтобы криминогенное, но крайне специфическое: метрах в пятистах отсюда, в поле, стояли три семиэтажки – бывшие общежития его родного «Шантармаша», с полгода назад переданные на баланс городу. И городские власти, по слезной просьбе УВД стремясь разгрузить переполненные колонии, где уже не раз случались бунты, передали дома под новую зону общего режима.
Родион, притормаживая, опустил руку в левый карман куртки и стиснул газовый баллончик. Защита была слабенькая, но все же спасла однажды, когда тот сопляк попытался накинуть ему на шею петлю из куска телефонного кабеля…
Мужчина, подняв с асфальта небольшую сумку, неторопливо направился к правой передней дверце. Еще издали, осклабясь, крикнул:
– Да не верти ты башкой, братила, один я тут! – приоткрыв дверцу, просунул голову в маленькой черной кепке: – До жэдэ вокзала забросишь?
– Садись, – мотнул головой Родион.
Нежданный пассажир неторопливо устроился рядом с ним, кинул сумку на заднее сиденье. Родион покосился на него – коротко стриженный, худое лицо со втянутыми щеками, скуластое и меченное некоей инакостью, одет неожиданно прилично: и джинсы не из дешевых, и куртка гораздо лучше, хотя и у Родиона не из дешевых, Ликин подарок на день рожденья…
Машина тронулась. Чернявый шумно повел носом:
– Благоухание. Тебе что, какая-то чмара натурой платила? – Он даже причмокнул: – Ой, приятный запашок…
– Да сели тут… – сказал Родион. – Влюбленные без хаты.
– Ага, понятно. А ты, значит, доцент, сеанец ловил?
– Я не доцент…
– Без разницы, – отмахнулся чернявый, закурил. – Главное, из тебя интеллигент маячит, что милицейская мигалка во мраке… От безденежья подался в кучера, а?
– Да вообще-то… – сказал Родион нейтральным тоном. – А вы, значит, оттуда?
– А как ты угадал, доцент? – деланно удивился чернявый. – Ты не бойся, не буду я тебя резать и грабить, не тот ты карасик, а если присмотреться, и вовсе не карасик…
– За что чалился? – спросил Родион.
– Ого, какие ты слова выучил… За скверные спортивные результаты, доцент, скажу тебе, как на исповеди. Все, понимаешь ли, успели разбежаться, а я не разбежался, вот мне судейская коллегия за последнее место в беге и влепила от всей своей сучьей души… Такие пироги. – Он потянулся и вполне нормальным уже голосом сказал: – Ничего, сейчас сяду на крокодила, как белый человек, а если проводничка попадется понимающая, будет совсем прекрасно… Выпить ничего нет? У меня капуста есть, не сомневайся, подсобрали кенты…
– Да нет, не держу…
– Оно и видно – любитель… Что, зарплату задержали за полгода, баба с короедами на шее? И хорошо хоть, машина пока тянет?
– Ну да, – сказал Родион. Рассказывать, как все обстоит на самом деле, он не собирался – было бы еще унизительнее, наверняка…
– Эх, жвачные… – беззлобно сказал чернявый, глубоко затягиваясь. В полумраке его длинное костистое лицо из-за глубоких теней и впалых щек казалось похожим на череп. – Нет, я бы от такого расклада сдох, посади меня на твое место. Зуб даю.
– А что делать? – пожал плечами Родион.
– Воровать, – веско сказал чернявый. – Как говорил товарищ Емелька, не тот, что корешился со щукой, а тот, что Пугачев, лучше полета лет прожить орлом, чем три сотни вороном… Проходил в школе такую книжку, а? То-то.
– А потом – туда? – Родион дернул головой назад.
Чернявый понял. Поморщился:
– Ну и что? Если есть в хребтине железо, ты и там живешь орлом, а не рогометом, или, уж берем крайний случай, козлом… Главное, доцент, жить так, чтобы сам себя уважал. Усек?
Он говорил веско, с едва уловимой ноткой брезгливого превосходства. Родион молчал – просто не знал, что ответить. После долгого молчания спросил:
– А как там – хреново?
– Кому как, я ж тебе говорил… Все зависит от железа в позвоночнике. Слабых гнут через колено и ставят раком… А слабость, доцент, вовсе не обязательно от мышцы зависит, не в том дело… – Он вдруг хлопнул Родиона по боку. – Эй, притормози, возьму пойла в стекляшке…
Машина остановилась в длинной полосе густой тени меж двумя далеко отстоящими друг от друга фонарями. Справа тянулись прокопченные кирпичные домишки довоенной постройки, слева лежал широкий пустырь, далеко впереди яркой полосой светился проспект Авиаторов, и слева видны были ритмично мигающие красные и зеленые лампочки, изображавшие выхлопы из сопла установленного на косом постаменте истребителя МИГ-25. Киоск со слабо освещенными изнутри решетками остался сзади, метрах в сорока.
Уловив краешком глаза движение, Родион посмотрел назад. Чернявый, с пластиковым пакетом в руке, несся длинными бесшумными прыжками, словно призрак из дурного сна. С маху запрыгнув на сиденье, прижав к животу стеклянно позвякивавший пакет, рявкнул:
– Гони, на хер! Живо!
Каким-то шальным озарением Родион мгновенно все понял – и рванул с места под визг покрышек. Кирпичные домики словно отпрыгнули назад, из-под колес метнулась на обочину худая дворняга, они в минуту домчали до белевшего слева истребителя, и чернявый скомандовал:
– Хорош паниковать, поворачивай культурно и езжай по всем правилам… Оторвались. Тормозни-ка и давай во двор… Да не трясись ты, не обижу… Кто ж из-за таких пустяков режет подельников, очкастая твоя голова? – и довольно рассмеялся. – С почином, интеллихенция…
Родион загнал машину в темноватый двор пятиэтажки, чуть подрагивавшими пальцами вытащил из пачки сигарету. Чернявый преспокойно извлек из пакета бутылку водки, моментально свернул пробку и, взболтнув содержимое, сунул горлышко в рот. С наслаждением вытер губы ладонью, шумно выдохнул:
– Х-хух… Вот тебе, доцент, урок наглядной работы. Минута дела – и крести козыри… Настоящей работой это, конечно, не назовешь, так, грошик на бедность… Все равно в дороге не помешает, бумажки эти лишними не бывают. Ну, что там у нас? – Он вывалил на колени кучу мятых купюр, быстро поворошил их кончиками пальцев, захватив горстью часть, кинул в ящичек: – Твой законный процент, только, я тебя душевно умоляю, не становись ты в позу и не вякай. Конфет бабе купишь. Дорогих, с начинкой. Авось минет тебе на радостях сделает, чтобы улестить добытчика… Поехали. Головой не верти и соблюдай правила. Хвоста за нами не будет – эта сопля чуть под себя со страху не написяла, будь у нее там кнопка, давно бы поблизости «луноход» мотался… А твоего номера она не видела, я ж тебя нарочно тормознул, где потемнее. Ну, понял, как дела делаются? Хоть и мелочевка, зато спина ни на каплю не вспотела и ручек не натрудил… Так и надо жить, доцент, – что твое, то мое, а что мое, то не трожь. Страшно?
– Не знаю, – честно сказал Родион, медленно выводя машину на проспект.
– Ну, если так, может, ты еще и не совсем пропащий… – Он скупо глотнул из горлышка, завинтил пробку. – Ладно, лягу на полку, там и разговеюсь всерьез. Только, я тебя прошу, доцент, не тревожь ментовку. Себе хуже сделаешь. Меня через полчасика и след простынет, а тебя они с превеликой радостью законопатят для отчетности, верно тебе говорю. Сунут в пресс-хату, а там ты, чтоб очко начетверо не порвали, все ларьки, что на этом берегу бомбанули, на себя возьмешь… Усек? То, что мы с тобой провернули, на прокурорской фене отчего-то сурово именуется грабежом… Стой!
Родион резко затормозил, машину увело вправо – покрышки, действительно, были лысые. Подрезавший его темно-вишневый «Чероки», нахально выкатившийся из переулка справа и не уступивший дорогу, как следовало бы, неспешно выехал на проспект, мяукнув клаксоном. За рулем, Родион рассмотрел, сидела совсем молодая девушка – ярко накрашенные губы, затемненные очки, надменно вздернутая головка. На них она и не взглянула – умчалась в сторону центра.