Он отстегнул никчемный, неуместный в этом раю гермошлем и катанул его подальше. Лег на спину, закинув руки за голову, чтобы жемчужный песок не набился в волосы. Прижмурившись, подставил и без того бронзовое от космического загара лицо еще одному солнышку в своей жизни. Затих, прислушиваясь к себе и к своим мыслям.
«Так можно лежать годами, — думал он. — Никуда не спеша, не суетясь попусту. Просто лежать и строить ажурные замки воображения. А после разрушать. Сам себе зодчий, сам себе варвар. И, главное, совершенно один на целой планете!.. Обидно: за всю жизнь я не выстроил ни одного замка. Ни даже детской беседки. Единственное, что я умею, так это быть сменным диспетчером. Когда я умру — если такое вообще возможно! — на моей могиле напишут: он был хорошим сменным диспетчером. А спустя тысячелетия все забудут, что означает это словосочетание, и на полном серьезе примутся выкраивать в царской табели о рангах место моему чину. И угнездят его где-нибудь между титулярным советником и коллежским асессором. Конечно, если найдется кому заниматься подобной ерундой. Спустя тысячелетия может случиться, что просто некому будет читать надпись на моем надгробье. Почему? А потому, что вот уже тридцать лет мне, дураку, а я мотаюсь между звезд, наслаиваю на своей роже загар за загаром и ни на секунду не задумываюсь о том, кому бы передать по наследству собственную фамилию…»
Тикси резко приподнялся, сел. Песок с шуршанием осыпался с его спины и локтей.
— Этак бог знает до чего домыслишься!
Он посмотрел на часы: времени оставалось чуть поменьше вечности. Возвращаться на корабль, чтобы снова долгие часы болтаться в пустой, как сама пустота, экзометрии, ни малейшего желания. Будь Тикси человеком организованным, он озаботился бы иметь некоторый запас времени. Но Амелинчук всегда предпочитал тянуть до последнего, а потом спешить во все лопатки. Демонстрировать чудеса изворотливости, бросаться в авантюры, творить безумства и походя свершать подвиги, даже если никто никогда не оценит их по достоинству. Разумеется, вел он себя подобным образом лишь когда дело касалось его личной жизни. В работе же он был собран и мастеровит. Иначе не удержаться бы ему в сменных диспетчерах галактической базы «Геркулес» дольше конца смены.
— Какого дьявола… Первым из прямоходящих гуманоидов побывать на замечательной планете Дфаанла, возле прекрасных озер чистой воды, и не искупаться? Потомки, которые у меня непременно будут, мне того не простят! И, в конце-то концов, покажут мне обещанный «эффект зизезап» или нет?!
Во мгновение ока Амелинчук избавился от комбинезона. Теплый недвижный воздух принял его в свои объятия. Тикси подошел к самой кромке воды. Озеро дремало подле его ног, словно гигантский драгоценный камень «гелиодор», какие, по слухам, бывают именно такого цвета. Песчаное ложе покато уходило в пронизанные дневным светом глубины, и можно было не напрягая зрения разглядеть всякую его морщинку, всякую впадинку.
— Спишь, приятель? — спросил у озера Тикси. — Ну, сейчас я тебя растормошу!
Он с диким воплем ухнул в воду, подняв тучу янтарных брызг и гоня перед собой крутые волны.
8
Амелинчук плыл на середину озера, плавно гребя ладонями и лениво шевеля ногами. Изредка он погружал лицо в воду и глядел вниз. Ни соринки, ни щепочки, ни даже крохотной сорванной со дна водоросли не виднелось в струящейся толще. Огромная пиала, наполненная напитком для утоления жажды сказочного великана, который отчего-то не пришел. Кстати, напитком без вкуса и запаха.
«Рыб здесь тоже нет, — думал Тикси. — Отчего бы? Наверное, в каждом таком озере обитал дракон, который за тысячелетия сожрал всю живность окрест, вместе с водорослями и случайным мусором. А потом издох от голода и скуки, и кости его покоятся на самом дне.» Амелинчук присмотрелся, но ничьих костей под собой не увидел. «Должно быть, их занесло песком, решил он — А вот мы проверим!» Набрал полную грудь воздуха и нырнул.
С поверхности казалось, что до дна подать рукой. Однако Тикси погружался все глубже, а дно не становилось ближе. Напротив — ему померещилось, будто с каждым гребком под ним собиралась в плотные клубы тьма… Амелинчук даже слегка встревожился, хотя и не настолько, чтобы запаниковать. Здравый смысл опытного сменного диспетчера требовал немедля повернуть назад и вообще прекратить всякое безрассудство. Но прочие личные качества Тикси бунтовали против такого решения. «Ну нет, — думал Амелинчук. — Мистики, ежкин кот, я не потерплю. Мне много и не надо только дотронуться ладонью дна…» И он продолжал спуск, изо всех сил гребя ногами и левой рукой, а правую вытянув перед собой.
Тьма сделалась беспросветной, как чернильная бомба спугнутого осьминога.
А затем простертая вперед ладонь перестала ощущать сопротивление жидкости.
Мгновение спустя над совершенно обалдевшим Тикси расступились воды, и он, продолжая по инерции бултыхать ногами, пулей вылетел на поверхность. Выплюнул омертвелый воздух из легких и со всхлипом набрал свежего.
Что произошло? И как это могло приключиться? Он все время плыл книзу, ни на градус не отклоняясь от вертикали, и глаза его были открыты. Между тем в какой-то момент его курс внезапно изменился ни много ни мало на диаметрально противоположный…
Впрочем, так ли это?
Тикси огляделся. И ощутил, что замерзает. До мурашек по всей коже, до судорог, до волос дыбом.
Его обступала ночь. Над головой не мигая светились чужие звезды. Озеро в темноте казалось зловеще черным.
И на берегу нигде не было видать родного, обжитого, уютного «марабу».
9
На миг оторвавшись от своих записей, Дорис Эйнола бросила беглый взгляд на курсограф. Понятное дело, что во время странствий в экзометрии, то есть вне всяких пространственных измерений, этот прибор в значительной мере являл собой дань условности. Никакого реального курса он не отражал, а лишь с изрядной долей допущения указывал, какие звездные системы в каждый конкретный момент времени оставались бы за бортом корабля, буде таковой корабль следовал в обычном трехмерном пространстве — «субсвете», как для краткости называли его между собой работники галактических служб. Разумеется, на то, чтобы пересечь хотя бы одну такую звездную систему в «субсвете», понадобился бы не один месяц. Да и кому могло это прийти в голову, когда есть возможность экзометрального перехода? Поэтому показания курсографа менялись с фантастической для неподготовленного наблюдателя быстротой. Вдобавок, на терминал прибора поступали краткие сведения о минуемых светилах и планетах.
"…прекрасными озерами чистой воды, в которых постоянно наблюдается эффект зизезап», — прочла Дорис и вернулась к своим делам.
И вдруг обнаружила, что прочитанный ею только что на терминале текст удивительным образом созвучен с теми мыслями, которые она вверяла мемографу.
Дорис пробежала глазами уже таявшую информацию снова и снова. «Как же так? — подумала она сердито. — Всем позарез нужна вода, мы импортируем ее за килопарсеки либо синтезируем из всякого экологически сомнительного материала… А здесь — озера чистой воды! Допустим, ее нельзя употреблять непосредственно. Допустим… Но как сырье она сгодится наверняка. И нам, и тому же „Геркулесу“, и прочим разным. Забирать воду с этой планеты… кстати, как она называется?.. Дфаанла? Любопытно. Это гораздо экономичнее, нежели из соседних секторов. Особенно в свете недавних событий.» Дорис поглядела на часы. До начала совещания оставалось двенадцать часов. Даже с учетом перелета у нее имелся существенный запас времени. Запас, который можно — и нужно было — истратить с пользой. То есть своими глазами глянуть на нежданную кладовую бесценного сырья и попытаться уяснить хотя бы для себя, по каким неведомым причинам до сей поры эта планета не привлекала ничьего внимания. В информации шла речь о каком-то «эффекте зизезап». Но детальная расшифровка термина отсутствовала, а во «Всеобщем каталоге природных явлений, несовместимых с безопасностью», к какому тут же обратилась Эйнола, этот эффект не упоминался.
— Промежуточный финиш — Дфаанла, — приказала Дорис бортовому когитру.
— Принято, — кратко, по-деловому, ответил тот. Как всякий когитр, он старался приноровиться к человеку, в паре с которым работал.
Корабль шел над самоцветной россыпью сияющих в лучах солнца озер. «Странно, — думала Дорис. — Планета кажется очень привлекательной для освоения. Однако же никаких попыток к тому с момента ее открытия не сделано. В чем загадка?.. Она кажется искусственной, рукотворной. Ни малейшего признака растительности. Есть ли там вообще биосфера?» Она спросила об этом когитр.
— Есть, — немедленно отозвался тот. — Но подробности не приводятся.
Эйнола недовольно поморщилась и снова обратилась к созерцанию бескрайнего озерного покрывала.
— Координаты для посадки? — предупредительно осведомился когитр.
— На ваше усмотрение, — произнесла Дорис, погруженная в свои мысли.
— Принято, — сказал когитр.
И, чтобы не затягивать дела, опустил корабль на относительно просторную песчаную площадку между розовым, голубым и сиреневым озерами.
Дорис облачилась в скафандр высшей защиты. Перекинула через плечо самое эффективное оружие, какое сыскалось на борту — похожий на флейту фогратор с полным боекомплектом. Закрыла гермошлем.
— Простите, что вмешиваюсь не в свое дело, — деликатно заметил когитр. — Но информация не указывает на какого-либо рода опасности, достойные применения против них оружия…
— Возможно, исследователи не имели времени, чтобы их обнаружить, обрезала Дорис.
— Вполне логично, — с поспешностью согласился когитр, хотя женщине почудилось, будто в его голосе проскользнул почти неуловимый оттенок иронии.
10
Эйнола ступила на мелкий вязкий песок, будто на вражескую территорию.
На каждом шагу она озиралась, и ствол фогратора следовал за ее взглядом. Планета встречала гостью безразличным молчанием. Ни малейшего движения воздуха. Ни единого всплеска на гладкой, будто отшлифованный бриллиант, поверхности вод. Только шорох песка, ссыпающегося в углубления следов. «Наверное, я выгляжу нелепо, — подумала Дорис. — Но в чужих мирах предосторожность редко бывает излишней.»
Вскоре она вынуждена была признаться себе, что последнее соображение все сильнее кажется ей чисто умозрительным. Здесь не было ничего, несущего угрозу.
Испытывая внутреннее борение, Эйнола откинула светофильтр, а затем, поколебавшись, и забрало. Сначала лица ее коснулся теплый, свежий, невзирая на безветрие, воздух. А затем пришло прохладное дыхание озера. Чистого розового озера, что могло бы лизнуть носки ее сапог, если бы на его поверхности вдруг возникла хоть небольшая рябь. «Опасностей нет, вспомнила Дорис. — Только „эффект зизезап“. О котором никто не говорит как об опасности…» Она перекинула фогратор за спину и медленно опустилась на песок.
Сидеть в скафандре высшей защиты было весьма неловко. Функция такого снаряжения — обеспечивать безопасность владельца, а отнюдь не заботиться о его комфорте в условиях отсутствия внешней угрозы… Через пару минут у Дорис затекли колени, а еще немного погодя онемела спина. В то же время ей непонятно отчего не хотелось возвращаться на корабль, к оставшемуся невыключенным мемографу, к наполнявшим его полезным соображениям о недопущении впредь летных происшествий.