Иветт забирается в санки последней и приваливается ко мне, шепча: «Это не для моего возраста». Юго садится с Эмили, Кларой и Бернаром. Мартина – с Жан‑Клодом и Леонаром. Ян распределяет толстые пледы, дает всем полезные советы, всех ободряет, встряхивает поводьями. Другие проводники дружно кричат: «Ю‑у‑у!» Санки трогаются, набирают скорость. Мы мчимся по лесу, я чувствую сильный запах хвои.
– Как красиво! – восклицает Иветт. – Можно подумать, мы в Канаде!
Ветер сечет мне лицо, свист деревянных полозьев по снегу напоминает мне о лыжных прогулках – минутное чувство сожаления, потом я беру себя в руки, слушаю, как Летиция восторгается всем вокруг. Подростком она попала в автомобильную катастрофу, после которой осталась наполовину парализованной, и сейчас, в двадцать четыре года, впервые оказалась в горах. Она радостно смеется, ей просто хорошо ехать в санях.
Я спрашиваю себя, часто ли она вспоминает время, когда могла нормально владеть ногами. Ей было пятнадцать лет в момент аварии, сказала мне Иветт – она уже знает практически все о прошлом больных, потому что подружилась с Мартиной. Они даже обмениваются рецептами картофеля, запеченного в сливках. Картофель, запеченный в сливках, – это один из камней преткновения между домохозяйками. Он может стать причиной страшных ссор! Попробуйте‑ка приготовить его, если вы пригласили к обеду лучшую подругу. Она скорее умрет, чем признает, что вы готовите его лучше. И лучше не думать, что случится, если ее муж скажет с полным ртом: «Видишь, милая, вот как надо готовить картошку в сливках!». Мне‑то легко думать о таком трагическом случае разногласия между подругами, мой бывший, Бенуа, это блюдо ненавидел. Что до Тони, я не знаю. Тони все равно, что есть. К тому же, поскольку мне так трудно общаться посредством записок, мы избегаем обсуждать незначащие темы.
– Собака!
Это кричала Магали, она явно возбуждена. Иветт рассеянно поддакивает.
– Собака, собака, собака, собака!
– Да, тут много собак, мы видим, – соглашается Иветт. – Садись, ты можешь упасть.
– Собака! Большая собака!
– Магали, перестань шуметь! – ворчит Ян, повернувшись к ней.
– Маг, успокойся, посмотри, какой снег, – ласково говорит Летиция.
– Ах, я поняла! – вступает Иветт. – Она говорит вон о той большой черной собаке, о Лабрадоре!
Лабрадор? Уж не тот ли, что поздоровался со мной вчера утром у магазина… Но вряд ли его хозяйка в мини‑юбке станет выгуливать его в лесу!
Но Иветт трясет меня за руку:
– Это собака той девушки, из ночного клуба! Ну, знаете, большая, черная. Но девушку я не вижу…
Отчаянный лай.
– Да что с этой собакой? Она бежит прямо к нам! Ой‑ой, а тут эти хаски, вот сейчас…
Иветт не успела закончить фразу, а хаски уже завыли и натягивают постромки; Лабрадор бежит рядом с нами и оглушительно лает.
– Пошел вон! Пошел вон! – надрывается Ян.
Щелканье кнута, надеюсь, не по спине Лабрадора. Ох, как же меня раздражает невозможность увидеть и спросить, что происходит!
– Собака! Иди сюда! – кричит Магали.
– Тихо ты! Замолчи! – внушает ей Летиция.
– Ав! Ав! Ав! – распевает Кристиан.
– Меня тошнит, – стонет Жан‑Клод сзади нас.
– Сейчас опрокинемся, – пророчествует Иветт, хватая меня за руку.
И точно, я чувствую, как санки кренятся набок.
И вдруг что‑то огромное падает мне на колени, у меня даже дыхание перехватило. Все кричат, санки все‑таки не опрокинулись, большой шершавый язык лижет мое лицо, а хаски просто безумствуют.
– Собака! – удовлетворенно говорит Магали.
– Нет, ну что за мерзкий пес! – констатирует Ян, останавливая упряжку.
– Осторожно, Магали, не трогай его за шею, он, может быть, злой! – заклинает Иветт.
– Добрый, – возражает Магали, – он меня любит.
– Судя по всему, ты права, – вздыхает Ян, а в это время хвост Лабрадора, повернувшегося, чтобы облизать Магали, весело хлещет меня по лицу.
Собака переходит от одного к другому, и вот уже пятидесятикилограммовый Лабрадор всеми четырьмя лапами прыгает по нашим животам с громким лаем, что вызывает определенное замешательство.
Потом раздается встревоженный голос:
– Тентен! Тентен! Где ты? Ко мне! Рядом!
Мощное «гав», последнее сотрясение, и Тентен удаляется, а вдогонку ему несутся злобные завывания хаски.
– Вы не должны спускать собаку с поводка, у нас могли быть неприятности, – в бешенстве кричит Ян.
– Извините, он обычно не убегает. Наверное, узнал эту даму, – добавляет голос, уже ближе, все такой же нежный и грустный.
– Вы дружите с этой собакой, Элиз? – спрашивает Ян не без сарказма.
Я, конечно, ничего не отвечаю.
– Мы познакомились вчера утром у магазина, – объясняет Иветт.
– Мне правда очень неприятно, – говорит нежный и грустный, такой женственный голос.
– Ничего страшного…
Ну‑ка, ну‑ка! Интонации Яна изменились. Раздражение куда‑то улетучилось. Из этого можно сделать вывод, что на обладательницу голоса приятно смотреть.
– Я вас не узнал, – продолжает Ян. – У вас все в порядке?
– Вы так считаете? – отвечает девушка, что кажется мне весьма странным. – Пошли, Тентен, – говорит она собаке, – мы уходим! До свиданья!
Конец эпизода «нападение дикарей». Начало комментариев. До того, как мы трогаемся с места, слово «собака» звучит не менее трехсот пятидесяти восьми раз.
Почему она сказала: «Вы так считаете?» Что, Яну известно, что у нее не все в порядке? Или что‑то будет не в порядке? У нее рак? Это могло бы объяснить грусть в ее голосе.
– Вы с ней знакомы, Ян? – спрашивает Иветт.
– Немного. Она работает в «Мунволке».
– Да, мы знаем, – отвечает Иветт, а потом пускается в длинные рассуждения относительно безмозглых барменш. – Вот, к примеру, кузина моей матери, которая работала в одном доме в Барбесе…
Я пытаюсь сосредоточиться на скрипе полозьев, на чуть слышном шорохе снега, падающего с перегруженных веток. Мне нетрудно сосредоточиться на этом звуке, ведь только что мне на голову свалился целый сугроб. Иветт меня отряхивает, а Магали хохочет. Кристиан зловеще бормочет «снежн' человек, снежн' человек». Что за чудесная прогулка!
Но, как все хорошее на свете, она заканчивается, и мы возвращаемся на стоянку. Гордые путешественники выходят из саней, Ян поднимает меня и без малейшего усилия переносит в кресло. От него пахнет одеколоном, а о мою щеку трется колючий подбородок. Надо признать, это весьма приятно. Психоаналитик ворчливо грозит пальцем, шепча: «Тони», а я возражаю Психоаналитику, что в его задачи входит не взывать к моей совести, а преданно анализировать все, что со мной происходит.
Снова садимся в машину, едем в Центр на вполне заслуженный ужин. И я обнаруживаю, что даже с одной рукой можно прекрасно съесть десяток блинов, не отстав от других. Внезапно я замечаю, что мне весело, я расслабилась, мне хочется смеяться, я наслаждаюсь мягким теплом горящего камина и шоколада.