...Назавтра утром глянула она в глазок...
Ага, сама Тархо-Михайловская у дверей стоит, очередь начинает собой. А за нею пенсионерок тридцать-сорок уже выстроилось.
Шепчутся:
– Что, не окочурилась еще? Живяцкая какая попалась...
– В очередь за диваном моим уже стоишь? – обиделась кровно Прокофьева на Тархо-Михайловскую.
И на других пенсионерок она тоже обиделась, и слова такие она им сказала:
– Эх, подруги вы мои зубастые! Не вместе, что ли, по асфальту мы щербатому ковыляли, плюя в урны, да плюя мимо них? Да лягаясь время от времени направо-налево – не вместе?
Так сказала она и от жалости к самой себе заплакать хотела, да только не оказалось уже у нее слез, а выкатились из глаз две какие-то кругленькие стекляшки мутного цвета и одиноко стукнулись об пол. Так сильно она обиделась на пенсионерок.
– Пропадет же все равно, люди жэка растащат и пропьют все добро твое! – закричали пенсионеры в ответ, толкаясь, шипя и плача над горем ее.
– Безнравственный шаг вы делаете! – закричала Прокофьева. – Еще и в жэке я толком не была, а вы уж...
– Ты иди в жэк, – вполне миролюбиво распорядилась Тархо-Михайловская. – А мы все равно постоим...
И она улыбнулась пластмассовыми зубами белого снега и закричала другим пенсионерам:
– Что толкаетесь! Мне-то только диван нужен, только он у нее хороший!
– Так точно, хороший! – гаркнул тут некий адмирал в отставке с многомощным якорем на седой пузатой груди и попытался скрутить Прокофьеву татуированной рукой, чтобы труп сунуть под лестницу, а самому произнести следующие циничные слова. – Драть меня в три моря: килем влево-килем вправо!
– Жить буду я еще! – сказала Прокофьева; хлопнула дверью и была такова.
Этим она обидела голодных пенсионерок вусмерть.
– Никак нельзя тебе жить на свете! Уж сто номеров в очередь записалось! – воскликнула Тархо-Михайловская, и зло блеснули ее черненькие востренькие глазки.
Выглянула тут Прокофьева да вытянула наглого адмирала шваброй. И громыхалисто покатился тот вниз по лестнице, вздыхая:
– Эх, дорогая!
13. Клоп Василий оказался оборотнем-убийцей!
Но Тархо-Михайловская и в этой ситуации не растерялась.
Она махнула рукой, и в мгновение ока перед ней появился крупный международный гардеробщик Капитоныч, позвякивая в кармане копейкой, сверкая изощренной мыслью.
Он подозвал к себе домашнего клопа Василия, что-то шепнул ему.
...И как только наступила ночь, Василий вполз к Прокофьевой в постель и, покряхтывая, стал душить ее мохнатыми лапами. Прокофьева долго боролась с ним, харкая и матерясь. Наконец Василий присмирел, услышав такие благоразумные ее слова:
– Василий! И по мясо, и по масло, бывало, пойду я – да все о тебе думаю... Все холила я тебя, а ты мне в благодарность так поступаешь?
– Да зачем тебе кровушка в мире ином? – удивился Василий.
И, надо заметить, не без резона, – крупный он был аналитик, чего говорить.
Он прилег рядом: пузо вверх, а глазом так и стреляет, так и стреляет.
– Да как же без кровушки в мире ином? – обиделась Прокофьева. – Нельзя, не положено...
Но Василий чувствовал слабость своего друга.
Поэтому не без тайного злорадства он стал ворковать Прокофьевой в ухо:
– Тех-тех, а мне-то жить еще, хотя видит бог, давно лишился я дней юных, вдохновенных...
Потом он для усыпления бдительности милого друга проговорил:
– Ну да ладно, тех-тех... Просто так полежу с тобой, на прощанье...
Прокофьева, услышав эти обманные речи, уснула с миром, а Василий, навалившись, задушил ее, прогрыз дряхлу шею и, ликуя, стал пить кровушку.
– Эх, Вася, – укорила его помертвелыми губами Прокофьева и пустила инфарктную пену.
– Ну да ладно, подружка, – пробурчал Василий ласково, слегка поплевывая, впрочем, по сторонам. – Тех-тех, а калиев и магниев что-то маловато в тебе...
И вскрикнула тогда Прокофьева из-под теплого животного пуза Василия:
– А ты мне слова не дал прощального, Вася!
Клоп Василий сунул ей бумажку, и Прокофьева стала бормотать:
– В преддверии всего сердца, всей горячей душой, мы все вместе в канун и поврозь тоже...
– Ну и ладно, хватит... – проскрипел рациональный Василий. – Остальное я знаю, тех-тех...
– Ах, как холодно мне от тебя! – вскрикнула Прокофьева и стала душить Василия дрожащей рукой.
Василий легко отбросил ее руку, проговорил с мягкой укоризной:
– Уж вы не кусайтесь, Людмила Игнатьевна, друг сердешный. Говоря между нами, Вы уж как восемь минут помертвелая. И ни маслица, ни колбасочки вам, Людмила Игнатьевна, более не пробовать никогда.
Прокофьева горюче зарыдала:
– Эх, не съесть!
– А зубы востры наверно как в годы юности? – спросил Василий.
– А как же! – вскричала Прокофьева.
С этими словами она и скончалась. Друг Василий прикрыл ей веки, матеро сплюнул и, переваливаясь, уполз в щелюгу.
И в то же мгновенье заулюкало и затрещало все вокруг.
Лопнули петли в дверях, и сами двери полетели на пол плашмя. И полетела пыль во все стороны, и все двадцать четыре вида домашних клещей, обитавших в ее толще, заверещали и брызнули из-под подошв пенсионеров, ворвавшихся в квартиру.
Дворничихи Кичичляева схватила стул и, распинывая клубки тел, закишевших там и тут, первая выбежала вскоре из квартиры.
Адмирал схватил татуированной рукой старую юбку Прокофьевой, тоже метнулся прочь, сбрасывая на ходу штаны с лампасами, швыряя прочь в сторону кортик им. Советского Союза и Флота.
Тархо-Михайловская застряла с телевизором в дверях, еле ее вытолкали. Но прежде долго колотили ее по голове чем попало, надеясь, что выпустит из рук дорогой товар. Не выпустила.
И даже инвалиду высшей категории Потекоковой кое-что досталось. Она погрузила на таратайку дырявый желтый абажур и помчалась прочь со скоростью один километр в час, громыхая по лестнице, утробно повизгивая.
А Капитоныч схватил старое пальто и, хищно скалясь, стал удаляться семимильными шагами; он спешил к себе в гардероб.
14. Убийство алкоголика новейшим оружием 5Ж6П-1ю
На следующий день к зданию жэка, вернее, к маленькой кривой двери, прилепившейся к нему сбоку, стекались люди-ветераны ХМЗДУЧ № 3 ККТ ГМС для прослушивания лампового радио.
– Все! Время 18 часов 48 минут, пора! – проговорил ветеран Майский, дал людям знак входить.
Ветераны расселись по стульям. Майский, сурово оглядев пришедших, включил ламповое радио «Орбита-13М».
В черной пластмассовой коробке тревожно заметались радиолюди, за их спинами, в прошлом, взвилось невидимое знамя.
– Танки! – пронеслось вдруг по цепи.
– Успеть бы доставить гранаты! – крикнули ветераны: и затаились, каждый на собственном стуле.
– Бегите в радиолес! – гаркнул лейтенант Ткаченко.
Голос его был исполнен такого высокого напряжения, что трансформатор внутри ящика загудел, из него повалил черный удушливый дым.
Майский резко рванул к радио: ворот его рубахи затрещал на багровой шее и лопнул; пуговица, зловеще звякнув, упала на пол и закатилась черт знает куда.
Прямо перед ртом Майского прядало чье-то мягкое розовое ухо. Майский сплюнул в него, застонал от душевной боли и закричал:
– Эх, черт, не успеют наши русско-советские войска на подмогу – нет, не успеют!
– Бегите! – кричал Ткаченко сквозь дым, а сам подполз к радиотрансформатору и бушлатом накрыл рвущееся наружу алое пламя.
– Отползи, Ткаченко временно, – приказал из наших мирных буден Майский, – отползи за круглый оранжевый пентод... переползи триод...
Ткаченко отполз-переполз, закричал людям:
– Кто клеммы проглядел? Взорвать к чертовой матери!
... Тут послышался шорох.
Ефрейтор Шмелев хотел было схватить радиогранату, но по привычке схватил самогонный аппарат, стал варить горилку из белой брюквы.
Радиолейтенант Ткаченко в сердцах сплюнул, покатил пузатый конденсатор к клеммам, около которых дорога делала изгиб на Малую Котовку – оттуда уже доносился грохот танков. Конденсатор серебристо поблескивал под солнцем. Ткаченко погладил его крутые бока и проговорил:
– Грохни, родненький, грохни...
Ефрейтор Шмелев хотел было мгновенно схватить маленькой зеленое сопротивление R-110, но мгновенно схватил стакан и опрокинул в рот.
– Что ж ты творишь-то, пьянь драная! – закричал Майский.
Он подбежал к ефрейтору и в гневных чувствах лягнул того. Ефрейтор подумал-подумал, скатился в канаву, а Майский отряхнул руки и закричал:
– Почему радиомост не взорвали?
Ткаченко схватил радиолампу 5Ж6П-1ю, метнул в первый танк.
5Ж6П-1ю раскололась пополам.
И когда вражеский танкист выскочил из танка и побежал по советской земле, Ткаченко поднял с земли 5Ж и с размаху вонзил ему в спину. А Майский схватил 6П, побежал за другим врагом. Но враг мгновенно исчез куда-то, вместо него появился из-за косогора ефрейтор Шмелев.
Майский, по инерции, вонзил 6П прямо в грудь. Шмелев тут же скончался, прокричав:
– Не сдавался я, нет, о! Вот мой партбилет!
– Лучше умереть тебе, чем жить! – прошипел ему в лицо Майский и отбросил его труп ногой. – Враг ты есть земли русско-советской и партбилет твой в провинции Сы Чу Ань сделан!
Рядом, дико вереща, скакала отвалившаяся 1ю. Вдруг зашипела, закатилась под голубой тарелкообразный триод и умерла там; и все забыли о ней...
– Радиосолдат Лукин! – скомандовал между тем Ткаченко.
Но Лукина не было в живых уже два года. Никого уже не было в живых. И тогда Ткаченко выхватил провод из пузатого конденсатора и пустил в организм двести двадцать.
Но перед смертью он крикнул:
– Не забывайте меня никогда, люди ХМЗДУЧ № 3 ККТ ГМС!
Из радиоприемника в то же мгновение повалил черный удушливый дым, и страшный взрыв разорвал его на части под музыку Лебедева-Кумача.
Тархо-Михайловская застонала и упала в беспамятстве, ибо зловонный осколок селенового выпрямителя пробил ей грудь.
Зелененькое сопротивление стрельнуло старику Мосину прямо в глаз, что заметно ослабило его здоровье, к сожалению.
Но больше других досталось ветерану Майскому.
В голову ему вонзилось два синеньких треугольничка R-330, а из зубов он выплюнул дымящийся красный провод WTY 0<14.
После чего вынес свое мнение на люди:
– Продрал автор... А ты думал как...
– Сильная постановка... – поддержали его другие; и, раненые и перебинтованные, они стали расходиться.
– Активу остаться! – приказала Тархо-Михайловская.
Председатель актива Чекмарев сказал Майскому:
– На-ка, хряпни ишшо, друган!
Он выдал Майскому стакан адреналина под завязку.
– Давай, браток! Жэк сегодня пойдем брать...
Майский хапнул стакан, стал закусывать куском торта «Бисквитно-кремовый» с явными шмотками сала-шпиг в прослойках. Затем он сунул в рот горсть таблеток педуксина и левометицина. Все это, наконец, он сдобрил сверху куском колбасы «Степной», с клочками серой шерсти внутри.
Чекмарев стал вглядываться в колбасу, из нее стрелял крысиный востренький глазок.