1
Раковый корпус носил и номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нем, когда
в направлении ему написали: "тринадцатый корпус". Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.
Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой клиники.
- Но ведь у меня - не рак, доктор? У меня ведь - не рак? - с надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи
свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи все так же обтянутую безобидной белой кожей.
- Да нет же, нет, конечно, - в десятый раз успокоила его доктор Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни. Когда
она писала, она надевала очки - скругленные четырехугольные, как только прекращала писать - снимала их. Она была уже немолода, и вид у нее был
бледный, очень усталый.
Это было еще на амбулаторном приеме, несколько дней назад. Назначенные в раковый даже на амбулаторный прием, больные уже не спали ночь. А
Павлу Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.
Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная, налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека, - но
не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил
когда. Стали звонить - Евгению Семеновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те в спою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой
клинике спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как спецпалату. Но по здешней тесноте не вышло ничего.
И единственное, о чем удалось договориться через главного врача - что можно будет миновать приемный покой, общую баню и переодевалку.
И на их голубеньком "москвичике" Юра подвез отца и мать к самым ступенькам Тринадцатого корпуса.
Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах стояли на открытом каменном крыльце - ежились, а стояли.
Начиная с этих неопрятных халатов все было здесь для Павла Николаевича неприятно: слишком истертый ногами цементный пол крыльца; тусклые
ручки двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и
казался грязным) и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу приехавшие издалека больные - узбеки в стеганых ватных
халатах, старые узбечки в белых платках, а молодые - в лиловых, красно-зеленых, и все в сапогах и в галошах. Один русский парень лежал, занимая
целую скамейку, в расстегнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим и непрерывно кричал от боли. И эти его вопли
оглушили Павла Николаевича и так задели, будто парень кричал не о себе, а о нем.
Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:
- Капа! Я здесь умру. Не надо. Вернемся.
Капитолина Матвеевна взяла его за руку твердо и сжала:
- Пашенька! Куда же мы вернемся?.. И что дальше?
- Ну, может быть, с Москвой еще как-нибудь устроится... Капитолина Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, еще уширенной
пышными медными стрижеными кудрями:
- Пашенька! Москва - это, может быть, еще две недели, может быть не удастся.
Как можно ждать? Ведь каждое утро она больше!
Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость. В делах гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам, - тем приятней и
спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: все важное она решала быстро и верно.
А парень на скамейке раздирался-кричал!
- Может, врачи домой согласятся... Заплатим... - неуверенно отпирался Павел Николаевич.
- Пасик! - внушала жена, страдая вместе с мужем, - ты знаешь, я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили:
эти врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура. Нельзя...
Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя. Это он говорил только на всякий случай.
По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по
которой сейчас осторожно спускался больной на костылях. Но, конечно, старшей сестры на месте не было, и каморка ее под лестницей была на
замочке.
- Ни с кем нельзя договориться! - вспыхнула Капитолина Матвеевна. - За что им только зарплату платят!
Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна пошла по коридору, где написано было: "В верхней одежде вход
воспрещен".
Павел Николаевич остался стоять в вестибюле. Боязливо, легким наклоном головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью.
Такое было впечатление, что за полчаса - с тех пор, как он дома в последний раз посмотрел на нее в зеркало, окутывая кашне, - за эти полчаса она
будто еще выросла. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть. Но скамьи казались грязными и еще надо было просить подвинуться какую-то
бабу в платке с сальным мешком на полу между ног. Даже издали как бы не достигал до Павла Николаевича смрадный запах от этого мешка.
И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было все равно.)
Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего, что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу
стены. Снаружи вошел какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с наклейкой, почти полную желтой жидкостью. Банку он нес не пряча, а
гордо приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди. Перед самым Павлом Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился,
хотел спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к больному на костылях:
- Милай! Куда это несть, а?
Безногий показал ему на дверь лаборатории.
Павла Николаевича просто тошнило.
Раскрылась опять наружная дверь - ив одном белом халате вошла сестра, не миловидная, слишком долголицая. Она сразу заметила Павла
Николаевича и догадалась, и подошла к нему.
- Простите, - сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных губ, так спешила. - Простите пожалуйста! Вы давно меня ждете? Там
лекарства привезли, я принимаю.
Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался. Уж он рад был, что ожидание кончилось. Подошел, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра
- в одном костюме, без шапки, как правил машиной - очень спокойный, с покачивающимся высоким светлым чубом.
- Пойдемте! - вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.