Глава 1
Мы с мамой, сколько я себя помню, все время переезжали. Городки, в которых мы останавливались на недолгое время, были похожи один на другой, как близнецы. Только и отличий, что или вокруг каких‑то из них рос густой, тенистый лес, или, наоборот, раскидывалась выжженная палящим солнцем степь. А так… асфальтовая дорога, разрезающая весь городок на две половинки и убегающая дальше в неизвестное. Маленькие, отличающиеся только цветом, одноэтажные домишки с небольшим цветником около входных дверей. Магазинчик, в котором продавалось все, от семян цветов и лопат — до вечерних платьев и косметики. Небольшой бар, в котором по вечерам собирались чуть ли не все обитатели городка, накачиваясь пивом или сплетничая о соседях или редких приезжих, в который моя мама обычно устраивалась работать официанткой.
Обычные лица, одни и те же разговоры, одни и те же вопросы, на которые мама запрещала мне отвечать и сама виртуозно избегала этих тем…Обычные люди, которых мы забывали, как только очередное наше пристанище скрывалось за поворотом.
Став чуть старше, я пыталась задавать маме вопросы: почему мы все время уезжаем, почему у меня складывается ощущение, что мы прячемся. Но она всегда резко обрывала меня. И только когда мне исполнилось семь и я должна была пойти в школу, в один из летних вечеров, усадив меня на разваливающийся диван в нашей убогой комнате, которую мы снимали в очередном захолустье, мама устало потерла лицо руками и тихо, почти шепча, сказала:
— Кэти, нам нужно поговорить. Я не могу сейчас рассказать тебе всего, но ты должна кое‑что знать. Да, мы прячемся, от самого страшного в нашей жизни человека, от твоего отца. Да, у тебя есть отец… — она задумалась и горько усмехнулась, — лучше бы его не было, но, увы, изменить я уже ничего не могу. Кэти, детка, ты никогда не должна никому говорить, что твой отец жив. Для всех окружающих он умер, давно, до твоего рождения. Ясно?
Я кивнула, с трудом сдерживаясь от огромного количества вопросов, которые рвались с моего языка.
— Котенок, осенью ты пойдешь в школу, здесь, в соседнем городке, но к зиме мы уедем. Тебе придется приспосабливаться в каждой новой школе, потому что мы так и будем переезжать с места на место, пока остается опасность, что он найдет нас.
Она прерывисто вздохнула, вытерла скатившуюся на щеку слезу и, тряхнув головой, задорно улыбнулась:
— Но зато я могу тебе обещать — это не будет вечно. Когда у меня кое- что получится, а я обязательно добьюсь этого, мы осядем с тобой в небольшом, уютном городе, где нам обеим понравится, и купим небольшой дом. Ты больше не будешь менять школу, заведешь себе настоящих друзей, закончишь её и поступишь в колледж. А я перестану скрывать свой диплом. Устроюсь на работу в школу, буду учить детей истории, радоваться спокойной, тихой и счастливой жизни и ждать тебя. Всегда.
Она обняла меня и, чуть покачиваясь, еще долго рассказывала, каким она видит наш дом. Какие цветы мы посадим у порога, какие истории она будет рассказывать на уроках своим ученикам. Какая красивая, умная и свободная вырасту я, как смогу добиться в жизни всего, чего захочу, и никто не посмеет отнять у меня мои мечты.
Ни в тот вечер, ни позже, я не стала задавать маме вопросы, которые терзали меня. Позже я очень пожалела об этом, но тогда мне ужасно не хотелось расстраивать ее. Я и так знала, что частенько, по ночам, когда мама думала, что я сплю, она горько плакала у себя в комнате, уткнувшись в подушку.
Начальная школа была, наверно, самым счастливым временем моего детства. Дети моментально заводят знакомства и довольно отзывчивы и любопытны. Поэтому мне не приходилось прикладывать много усилий, чтобы каждый раз, попадая в новое место, обзаводиться друзьями. Наивные детские проблемы легко решались. Мама, будучи по образованию историком и искренне любя литературу, пристрастила меня к чтению, так что учеба давалась мне легко. Читала я запоем и любила делиться с окружающими почерпнутыми из книг знаниями и историями. Так что мой рот практически не закрывался, а вокруг меня все время крутилась стайка моих одноклассников.
Хуже стало, когда я подросла и перешла в среднюю школу. Там уже я попадала в сплоченный коллектив, разбитый на группки, которые дружили, враждовали, объединялись для травли таких же, как я, изгоев. Так что завести с кем‑то какие‑либо отношения у меня получалось все реже и реже. И вскоре я совсем замкнулась и уже не пыталась знакомиться с кем‑нибудь поближе. Хотя я все так же хорошо училась, это не спасало меня от травли одноклассников.
Мы все так же часто переезжали, мама становилась все печальнее. Она замкнулась, очень уставала на работе и почти каждую ночь плакала. Пока, наконец, в один из вечеров она, копаясь в сети не нашла свою подругу по колледжу, с которой тут же списалась. Не знаю, о чем они все ночь переписывались, но на следующий день мама уволилась с работы, забрала мои документы из школы и мы поехали в городок, где жила мамина подруга, Ирен. Она‑то и помогла маме устроиться воспитателем в детский сад, а меня взяла в свою школу, где с недавних пор директорствовала. Мы сняли маленький, но очень уютный домик на краю Лейка — так называлось место, где мы теперь поселились. И каким‑то необычным образом все вдруг изменилось. Мама перестала плакать ночами, у меня постепенно появились подруги — и в школе, и на занятиях самообороны, на которые записала меня мама, как только мне исполнилось тринадцать.
Как‑то раз я случайно подслушала разговор мамы с Ирен. Та горячо убеждала ее, что не стоит так рисковать, покупая поддельные документы, что он давно уже забыл про нас и вряд ли ищет. Уверяла, что у Ники (так звали мою маму), за время скитаний и побегов развилась паранойя и стоит, наконец, успокоиться и начать просто жить. Вечером, когда Ирен уже ушла, я попробовала задать маме вопросы, на которые она когда‑то обещала мне ответить, но Ники снова попросила меня подождать:
Доступ к книге ограничен фрагменом по требованию правообладателя.
— Осталось совсем немного, Кэти, потерпи, прошу тебя. Как только я достану необходимые бумаги и оформлю все, наша жизнь совсем изменится. Мы останемся жить здесь до твоего окончания школы, а потом ты уедешь в колледж. Я же переберусь в соседний городок, буду преподавать историю.
И снова я согласилась подождать. И наверно, в нашей жизни все бы так и случилось, если бы мама не попала в автокатастрофу. Был совершенно обычный день, шел урок географии, когда в класс вдруг ворвалась Ирен. Вид у нее был слегка безумный. Найдя меня глазами, она кивнула мне головой на выход:
— Кэйтлин, иди со мной. Это срочно.
А уже в коридоре она рассказала мне, что мама в больнице. Врачи не уверены, что она доживет до вечера, и мы с ней немедленно едем туда.
С этой минуты я помню все кусками, перед глазами все размыто. Вот мама, лежащая на высокой кровати в реанимации, опутанная какими‑то трубочками. Перебинтованная нога на вытяжке, бледное, почти сине — белое лицо с запавшими, черными провалами глаз. Врач, который что‑то объясняет Ирен. Ее слезы, текущие по щекам, и руки, которые все время прижимают меня к ее теплому мягкому телу. Часы ожидания на неудобном стуле в пустом, наполненном гулкой тишиной, коридоре. Кофе в бумажных стаканчиках, которые таскает мне Ирен. Моя голова абсолютно пуста. Я еще не осознала и не поняла, что случилось, и тем более не задумываюсь, что будет со мной, если случится страшное и мамы не станет. Поздний вечер, когда Ирен пытается отправить меня к себе домой, чтобы я поспала. И врач, который мягко предупреждает, что, скорее всего, ждать осталось совсем недолго — мама перестала сама дышать и только аппарат поддерживает ее жизнь. И, наконец, тот самый момент, оставшийся в моей памяти навсегда — когда я приближаюсь к кровати последний раз поцеловать еще теплую щеку мамы, но трубочки и провода уже убраны, тело мамы до подбородка прикрыто простыней. И рыдания Ирен за моей спиной. Мама умерла.
Дни после похорон и сами похороны не оставили в моей памяти никаких следов. Я куда‑то шла, что‑то делала, кто‑то что‑то мне говорил, убеждал, заставлял подписывать. Ничего не помню, в голове стоял ровный, довольно громкий гул, который не давал мне сосредоточиться и, наконец, понять, что же произошло. Пришла в себя я только через несколько дней, проснувшись утром в незнакомой мне комнате. Долго лежала, пытаясь понять, где я. Потом все‑таки решилась. Медленно, словно после тяжелой болезни, чувствуя неимоверную слабость, я сползла с кровати и отправилась на первый этаж, рассудив, что там обязательно должна быть кухня и кто‑нибудь из людей, которые смогут мне объяснить, где я. Так и есть. Небольшая, залитая солнцем, наполненная никелированной блестящей утварью, бросавшей по стенам солнечные зайчики, комната резала мне глаза. И я не сразу заметила сгорбившуюся на стуле в углу, застывшую над чашкой и о чем то сосредоточенно размышлявшую, Ирен.
— Кэт, ты очнулась? — Ее голос был хриплым и тихим, полным невыплаканных слез.
— Где я? Где мама?
Она дернулась, подняла на меня совершенно измученный взгляд:
— Ты не помнишь? Ничего не помнишь?
Этот вопрос заставил меня напрячься, что‑то больно царапало меня внутри, тяжелым камнем давило в груди:
— Нет, не помню. Хотя…что- то такое… — и тут меня скрутило, я вспомнила все: больницу, последнее тепло моего единственного в мире родного человека, какие‑то люди вокруг могилы, — и я обессилено сползла по стенке на пол.
— Мама…ее нет? Больше нет?
Ирен опустила голову, но ее голос звучал сухо и твердо:
— Кэти, Ники больше нет, она разбилась на машине недалеко от города, никто не видел, как это случилось. Нашли ее через несколько часов после аварии и она потеряла много крови. Многочисленные травмы, сильнейшее сотрясение мозга — ничего уже сделать было нельзя. Мы помолчали, я боролось с желанием завыть, как раненный зверь, сопротивлялась мысли, что у меня больше никого нет. Что я никогда больше не увижу маму, не обниму ее, не услышу ее задорного смеха или мягкого, теплого голоса, рассказывающего мне, какая я умница и красавица. О чем думала Ирен и почему она так тяжело переживала смерть моей мамы, я тогда не задумывалась. — Кэт, нам нужно поговорить. Ники сама должна была рассказать тебе все, но…она все ждала, когда сможет купить документы на другое имя и устроиться уже основательно где‑нибудь поблизости от меня. Не успела…
Она помолчала и продолжила:
— Ты должна знать и быть готовой. Сейчас мы позавтракаем, и ты будешь есть, потому что должна быть сильной. Так хотела твоя мама, Кэти. А потом мы сядем и я расскажу тебе все, что знаю и что мы будем делать дальше. Вставай, Кэт, иди умойся, переоденься и я жду тебя на кухне.
Не знаю почему, но слова, что мама хотела, чтобы я была сильной, заставили меня подняться. Слезы жгли глаза, но я справилась, решив, что больше плакать я не буду, никогда. Так хотела моя мама и я выполню это ее желание. Умылась, стараясь не смотреть в зеркало, потому что оттуда на меня смотрело незнакомое мне, страшное, мертвое лицо. Переоделась и, сжав зубы, спустилась вниз. Поговорить нам и правда было необходимо. Мне всего шестнадцатый год, я несовершеннолетняя, родственников у нас, насколько я знаю, нет. Бабушка и дедушка со стороны мамы давно умерли, а вот про отца я старалась не думать, даже не вспоминать, словно опасалась, что он услышит мои мысли и явится сюда.
Я что‑то сосредоточенно жевала, внимательно слушая Ирену. То, о чем она рассказывала, было невозможным, невероятным, но это было правдой, я это чувствовала.