Узорчатый, он широкими черными стрелами разбегается из-под ног во все стороны.
- В оформлении паркета использованы ценные породы дерева. Такие, как, к примеру, орех, пальма, амарант, акажу и этот, как его... Эбен!
Взрыв хохота. Его тут же зажимают, но толпа уже расступилась вокруг тех, кто его произвел. В самом центре полового узора корчатся в конвульсиях две гражданки. Они держат друг дружку под ручку, зажимая себе рты, но никак не могут перестать. Поверх обветренных рук глаза их выпученные слезятся мольбой о пощаде, но тетя в кителе сводит хмуро накрашенные брови.
- Не вижу в этом ничего смешного. Эбен, товарищи, - это черное дерево из семейства субтропических, вот и все. Прошу прекратить! Вы не в комнате смеха, гражданки, а в Государственном Эрмитаже! Идемте, товарищи.
Мама тащит меня за товарищем капитаном, которому тетя в кителе на ходу объясняет, что обычно подобные припадки с повышенно возбудимыми посетительницами случаются в античных залах - перед мужскими статуями. Но чтобы в Малахитовом? Нет. Это в ее практике первый раз. Совсем озверело бабье. Она вздыхает:
- Война!..
Офицер с пониманием кивает.
Залы мелькают в обратном порядке. Вот снова Малый тронный. Я огладываюсь.
- Стой!
Но, вырвав руку, я уже бегу. Еще мгновение - и врежусь в бронзовый стояк, сквозь головку которого пропущен заградительный канат. Оскальзываясь, я беру правее и спасаюсь. Канат взлохмачивает мне макушку, и за спиной все, кроме мамы, разом стихают.
- Сынуленька, вернись!
Но я уже под куполом. На табуретку, а потом, за лапу трона ухватясь, коленом - на сиденье! Под мамино "ах"! - там, где-то за спиной, - усаживаюсь вольно, раскинув руки, под сине-золотыми звездами. На мне одни носки. Валенки с галошами по пути я потерял, и пусть. Кружится голова, плывет, сплывается там, за канатами, пятно: народ. И он - безмолвствует.
И только тетя в кителе:
- Неслыханно! - кричит. - Нет оправданья хулиганству! Милицию сюда! Пусть мать ответит!..
- Сынок!..
Офицер с золотыми погонами решительно ныряет под канат. Сияющие сапоги его изуродованы тапками. Бесшумно он подходит к ступеням. Он усат. Поперек лба морщина.
- Не дури. Посидел, и будет. Ну?
Я забиваюсь в угол. Врешь, не возьмешь... Щекой - в шитье золотое, в нашитого на спинке трона орла двуглавого.
- Тебе, брат, баловство, а мать расплачивайся? - Утерев лоб, офицер начинает подниматься ко мне по бархатным ступеням. - Не дело, брат. Ты кем это себя вообразил?
Р-раз - и отрывает меня от трона.
- Пусти, дурак! - кричу я, биясь, как птица, под звездным куполом Империи, и все - орел, корона, купол - оплывает вдруг в слезах горячих. - Убили!
- Не убили, а низложили, - говорит офицер, пригибаясь, чтобы поднять мои валенки.
- Нет, убили, убили! Батюшку-царя! С наследником Алешей! Мальчика больного! У него кровь голубая, а вы?! - Я захлебываюсь гневными воплями. - А вы из маузера в упор! Звери вы! Пусти! Фашис...
Мне затыкают рот.
Все разбегаются перед офицером, уносящим меня из Зимнего дворца. Я рвусь назад, над погоном колючим, - залы убегают, один за другим. Взмахивая руками, как на льду, несется мама, а за ней уже отстала тетя в кителе. И еще выдвигаются залы, и вот она уже вдали, как в перевернутом бинокле.
Мои руки скользят по круглой стене Главной лестницы. Уносятся статуи галереи Растрелли, а потом меня утаскивают вниз, в подвалы мраморные раздевалок...
На морозе я прихожу в себя. Под сапогами несущего меня офицера визжит снег, и в свете удаляющегося дворца радужно сияют оледенелые деревья. Ухватываясь за прочно пришитый к плечу погон с четырьмя звездочками - не выпасть бы из рук, - я притираюсь щекой к шершавой шинельной груди.
Рядом с нами всхлипывает мама. То и дело ее рука с платочком выныривает из черной муфты.
- Вы нас куда сейчас, товарищ капитан? - с тревогой спрашивает мама.
- Куда прикажете, мадам?
- Тогда уж мадемуазель, - слышу я сырую улыбку. - Значит, арестовывать нас с ним не будете?
Капитан останавливается как вкопанный.
- Вы за кого меня принимаете? Я - армейский офицер!
Мы идем дальше, и он начинает смеяться.
- Вы о чем?
- Да так... Ребенок был резов, но мил - так, кажется, у Пушкина? Такое, кстати, я уже слыхивал. В сорок пятом, в Югославии. От эмигранта одного. Между прочим, князя. Но чтоб младенец формулировал, как недобитый монархист!..
Капитан хохочет.
- А все дедулины уроки! - Мама заглядывает мне в лицо, я притворяюсь спящим. - Больше ты у меня в Большую Комнату не пойдешь!.. Дед у него.
- Ясно, - подбрасывает меня капитан.
Мы стоим у стен Адмиралтейства. Снег замел горки пушечных ядер, забил жерла мортир за чугунными цепями. Мама выстукивает каблучками меховых своих "румынок". Троллейбуса все нет. Тогда капитан вдруг закладывает два пальца в рот, отчаянно свистит, и вот уже к нам подъезжает роскошный черный "ЗИМ"-таксомотор.
- Вы что? - пугается мама. - Нет-нет. Мы на троллейбусе.
И она садится к нам в "ЗИМ".
- Куда? - Спрашивает шофер.
- Сейчас нам скажут, - говорит капитан.
Мама молчит, тогда говорю я:
- К Пяти Углам.
- Давай, друг!
И мы едем. Огибаем сквер Адмиралтейства и выезжаем на залитый огнями Невский.
- А знаете что? Давайте-ка распишемся.
Мама смеется.
- Как? Так вот сразу и?..
- Ну а чего? Ведь все же ясно.
- Кому? Я ведь о вас не знаю ничего.
- Чего там знать? Родился на берегах, но не Невы, а Енисея. Поехал в Москву на инженера учиться - мобилизовали со второго курса Бауманки. А там, значит, война. От Белокаменной дошел до Вены - ни царапинки. Нет, вру: таки ободрали мне шкуру, но так, пустяки. Хотел демобилизоваться - отказали. После войны изъездил пол-Европы. Потом направили к вам, в Северную Пальмиру. В Бронетанковую Академию. Кончу - опять куда-нибудь зарядят в диапазоне от Берлина до Пекина... Что еще? Ах да! Фамилия Гусаров. Звать Леонид, а лучше Леня. А вас?
- Любовь, - смутилась мама.
- Ну, все! - вскричал Гусаров. - Судьба!
- Но у меня ведь сын вот.
- Усыновляем!
- И дочь еще... От первого брака.
- Удочеряем!
- Но, товарищ капитан...
- Леня то есть.
- Да, Леня... Вы же обо мне ничего не знаете! У меня, быть может, прошлое?
- Оно у всех сейчас. Итак, Любаша?
- Нет-нет! Я все должна спокойно обдумать.
- Все! Умолкаю до Пяти Углов.
- По-гвардейски, товарищ капитан! - сказал шофер. - Случаем, под Сталинградом не были?
- Друг! - оборвал капитан. - Человек думает!.. - И он добавил: - Был.
Мама начала думать мимо черно-белых коней на Аничковом мосту, но, когда "ЗИМ" затормозил у черного провала нашей подворотни, подняла голову и сказала, что не знает, что и сказать.
- Тогда я скажу, - решил капитан. - Свадьбу играем в "Англетере".
- В "Англетере"? Никогда!
- Это почему?
- Сергей Есенин там повесился. Поэт.
- Поэт? Ладно... Как насчет "Европейской"?
Он бросил шоферу сторублевку "без сдачи", распахнул дверцу, выпустил маму и вынес меня.
- Вас ждать, товарищ капитан? - перегнулся шофер.
- Сейчас нам скажут.
И мы с капитаном сверху поглядели на маму, которая засмеялась и махнула рукой:
- Езжайте уж!
И "ЗИМ" уехал. В метель. А капитан остался...
СВАДЬБА
Среди прочих предметов, оставшихся от "Прежнего Мира", как называла бабушка некое исчезнувшее, мифическое, но вместе с тем еще вполне конкретное прошлое, была у них с дедом в Большой Комнате пара стульев. С тисненой кожей на сиденьях, а на спинках с языкатыми чудищами - химерами. Это у них были самые красивые стулья, и бабушка поставила их во главу накрытого стола.
- Для молодоженов.
- А я где сяду?
Бабушка влезла на табуреточку, задула под Богом лиловую лампадку и двумя руками сняла с этажерки самшитового дерева стоящий на ней алюминиевый ящичек.