Из-за кустов выглянула парочка созданий, похожих на тощих маленьких гепардов. Увидев человека, они пакостно осклабились и замявкали-завыли на весь лес. И тут же полезли ластиться, дебилы! Людей они совершенно не боялись — зато дичь отпугивали просто великолепно. Как будто их тут специально приставили за людьми присматривать и живность беречь.
Он внимательно глянул на кошек. Почему как будто? Их приставили. Забавный мир…
Он почесал каждую за ушами, вздохнул — и сорвался на стремительный бег. Пора домой, ужин его дожидаться не станет. Лето, жара, а холодильников в этом мире того… не придумали ещё. Так что и ужин… того, сразу подберут, чтоб не пропадал. Там за столом такие братья! Им сколько ни дай, всё мало. Здоровые ребята. Следовательно, считаются старшими. А он, как самый тощий, у них за младшенького.
На бегу он машинально настроился на встречу с людьми. Со всякими людьми. У него всегда в запасе было несколько сценариев поведения, в зависимости от ситуации. Привычка — вторая натура…
Последняя мысль ему настолько не понравилась, что он даже остановился. Ведь неправда же! А ещё считается народной мудростью!.. Народ тоже врать любит, если кто не заметил! Привычка — это… это что?
Ответ сам в голову не шёл, думать о таком пустяке было неохота, и он снова припустил по холмам и пригоркам. О, вот и деревня близко! Примета верная: если тропы стали такими, что две телеги разъедутся — деревня близко. И тропки эти вовсе не кони натоптали, а девки деревенские, чтоб за ягодами-орехами в лес ходить. Куда там коням до местных девок — кровь с огнём пополам, вспыльчивость буй-тура… и разум его же, кстати…
Совсем близко запела звонкая труба. Ага. Дерстин-пастух гонит дойное стадо с полонины.
Он завистливо покачал головой. Пастух играл замечательно. Ещё бы! Забот никаких, играй целыми днями, шлифуй технику! Коровы не против… У пастуха дойного стада заботы если и бывали, то только глубокой осенью, когда трава становилась похуже, и рогатые скотины норовили разбрестись по лесам в поисках вкусненького. А так — лежи на пригорке и дуди! А потом на деревенских танцульках лови восторги и обожание местных девок!
Стадо вывернуло из-за пригорка, и труба запела ещё яснее, ещё прихотливее завился мотив. Он не выдержал и поддержал её во всю мощь голоса — а голос у него, надо сказать, был поставлен! Днём рыба не клюёт, можно и попеть, а улыбы не против, что он их работу делает, зверье от людей отгоняет.
Что он действительно любил, от чего терял осторожность и чувство меры — это музыка. Особенно — хоровое многоголосие Арктура. Ради него, собственно, и голос поставил… но здесь таких изысков не приветствовали. Здесь в почёте был примитив. И когда он от полноты эстетических переживаний начал накладывать на основную мелодию трубы разнотембровые украшения и раскачивать ритм, из-за коровьих спин объявился сам Дерстин и обиженно погрозил кулаком. А кулак у него — во! Не говоря уж про плечи… Подумаешь, заглушил его трубу! Подумаешь, коровы шарахнулись, словно от дракона — которые здесь, кстати, даже не водились… Но всё равно лучше было от стада — и от пастуха — держаться подальше. Ближайшие пару дней.
Кстати, коровы. Йетт-ан-шура на местном наречии… Если приглядываться к миру, то стоило признать, что на том же Арктуре их однозначно признали бы геннопреображенными. Уж очень они были… подходящими под человеческие требования, что ли? Одомашненные животные столько достоинств не могут иметь. Забавный мир… посттехнический, что ли? Мир забавный, а уж язык здесь — животик надорвёшь! Кому взбрело в голову скрестить иберийский с дославянским?! Очередной вопросик к Творцу без надежды на ответ. Ох и извращенец же ты, Творче! Был…
Навстречу двигались встречать своих коровушек местные девки. Шли они, естественно, так, чтоб заполнить собой всю ширину дороги. Здесь вся молодёжь так ходила. Ещё и локти расставляли. Тоже ведь, доминирующие самцы… и самки… Принцип-то понятен и прост: дави всех, чтоб не давили тебя! Бесчеловечный принцип, между прочим.
Он мгновенно ожесточился и не стал прыгать за обочину, а пошёл юлой, ловко уклоняясь от локтей и выставив свои. Увернулся от затрещины — ух, что было б, если б попала, такой-то ручищей! Отпрыгнул спиной вперёд от пинка — и впечатался в чью-то мощную грудь.
— Куда прёшь, придурок, негодяй сопливый, легиньх-кастрат!.. — начала разоряться богатырь-девица при поддержке дружного хора.
— Привычка — это не вторая натура, — вдруг сказал он озадаченно. — Я понял! Привычка — это утилита операционной системы, вот что это! Просто полезная программа, ну надо же…
В наступившей гробовой тишине он растерянно похлопал ресницами — хорошо получилось, почти как у кокетки-девочки! — и произнёс:
— О! Добрый вечер, Яха-девачка! Я тебя не сразу заметил, извини…
Богатырша всхрапнула и рванулась к нему. Подружки повисли на ней и еле удержали. Он опасливо отбежал и оценил эффект. Ну, порвать на клочки она его, наверно, не смогла бы… но очень желала!
Девушки бросали на него ненавидящие взгляды и утешали Яху. Обозвать такую красавицу девачкой, то есть той, кого замуж не возьмут, кого деревенское общество вынуждено будет отправить в город на поиски иной судьбы!
— Пойдём уж, Яха-девойка! — успокаивали подружки взбешённую девку. — Он же у нас дурачок, берхь сопливоносый! Ай, а он знает, что взрослый стал?…
Он уже уходил, когда девушки радостно запрыгали по дороге, сотрясая яблони в ближайшем саду, и заорали что-то издевательски-радостное вслед, что-то о празднике взросления и что его больше не будут использовать как ишака братья Джхйойло! Он, конечно, даже не показал, что услышал и понял, о чём они — тем более что действительно ничего не понял! То, что от него отвяжутся братья Джхйойло, проще говоря, Собаки, очень даже радовало — если может быть правдой то, что орут обозлённые девки. Постоянные драки с этими придурками, честно говоря, уже надоели. Разве что в виде спарринга — надо же и на людях тренироваться, не только по деревьям лупить…
А Яха — действительно девачка, подумал он грустно. С его-то жизненным опытом он давно перестал ошибаться. По крайней мере, в вопросах, не касающихся его лично. И дело не в том, что она некрасивая. Скорее наоборот. Да и женская мощь когда это отталкивала настоящего мужчину? Но вот… чего-то в ней не хватало. Кокетства? Женской хитрости и коварства? Проста была Яха и прямодушна. Вот это и был её страшный недостаток. Ведь даже за скотиной вышла она в обычных рабочих штанах и рубахе, в которых месила глину у отца в мастерской. Это за скотиной-то! А ведь у поскотины собирается чуть ли не вся деревенская молодёжь! Не старикам же, в самом деле, бегать за шаловливыми коровами. Так что каждый вечер происходили негласные смотрины. Все девушки это понимали — а если для понимания мозгов не было, безошибочно чуяли как-то женским нутром — и к встрече коровок наряжались, как на свадьбу. Собственно, так оно и было… по сути.
Жалко. Хорошая ведь девочка. Просто… наивна, а ещё — взросление у неё запоздалое. Такое бывает, ничего страшного. Не всем же в тринадцать лет сиять спелыми персиками! Но кто бы в этой деревне что бы понимал в возрастной физиологии! Здесь и школы настоящей нет, так… воскресная учильня, курсы по ликвидации неграмотности. Да ещё заведовала этим делом дочка местного тхемало… э… барина, что ли? Молоденькая. Ну какая из неё учительница? Она сама-то ничего не знает. И не умеет. Только учеников отвлекает от учёбы своим видом…
Ладно, во всём разберёмся, пообещал он сам себе. Войны нет, деревенька тихая — по всем приметам ему выходила долгая безмятежная жизнь в сытости и довольстве. Родители зажиточные опять же. Мягко говоря. На самом деле — местные богатеи. У отца — глиняное производство, не в один город товар возит. И какой товар! Насколько он понимал, это был аналог фарфора — и очень неплохого. Такую красоту в этом месте больше никто не производил.
Кушать хотелось немилосердно. Удрал ведь в леса с восходом. С восходом — и с пустыми карманами. Ничего, стол, пожалуй, уже накрыт…
Но у ворот его встретил отец. Встал, прислонившись к тёмному от времени столбу, и руки на груди скрестил. Нехороший, между прочим, знак. Во всех мирах нехороший.
— Санни-эре-э-э! — протянул он, за насмешкой пряча истинные чувства. — А ты знаешь, праздник взросления был? О, не знаешь. Я так и думал. Ну и хорошо, что не знаешь. Нечего тебе праздновать. Взрослым ведь тебя признали, Эре-дурачок.
Отец непроницаемо глядел на него. Ждал вопросов? Так не дождётся, хотя от неопределённости захолонуло в груди. Но он давно отучился показывать свою суть. Привычка — вторая… блин!.. Короче, привычка.
— Ни к какой работе ты не способен, — сказал отец сдержанно. — И я просил. И мать просила. Хоть бы за скотиной ходил. Хоть бы сад обихаживал. Глух ты к просьбам оказался. Ну, и Творец оказался глух к нашим просьбам о твоей судьбе. Деревенское общество отправляет тебя в город, Эре-дурачок. Там ищи свою судьбу. Или сгинь. Завтра поутру покинешь дом.
Отец развернулся и ушёл в сад. Сына-дурачка он не любил, но о судьбе его по-своему переживал. Хороший он мужик, отец…
Так, спокойно, подумал он. Бывало и хуже… Память услужливо подкинула парочку ситуаций, когда бывало хуже, и стало совсем неуютно. Блин, да это же полный крах всех планов, какое тут спокойствие?! Где этот Творец?! Что бы с ним сделать, с уродом? Ненавижу!..
Глава вторая
Вовочка, он же Эре…
Он проснулся ночью оттого, что отец положил ему ладонь на лоб.
— Жара нет, чего тогда бредишь? — недовольно сказал отец. — Разбудил вот. А мне на работу завтра рано… Кстати, если уж бредить, то лучше на знакомом мне языке. Лады?
— А тебе все языки незнакомые, — пробормотал он и наконец выпал из дурного забытья. — Кроме родного… повезло…
Он сел на кровати и потёр лоб. Так. Ну и где мы? Понятно, что дома. Но вот ГДЕ дома? С этим раздвоением души ни один вопрос корректно не задать, блин… А, бумажные обои. Понятненько.
— Слушай, ты тоже собирался меня из дому выгнать? — вдруг спросил он, движимый внезапным наитием.
Отец смутился.
— Почему тоже? — пробормотал он. — Я… просто тебя в милиции… ты же на учёте, и семья неполная… говорили про интернат — но только предлагали! Я же не согласился! А… откуда ты узнал?
— Чего тут узнавать? Не ты первый…
— Если б ты старался жить нормально! — с горечью сказал отец. — Если б хотя бы нормально учился в школе! Вовочка Переписькин — это же ходячий анекдот, над тобой вся школа потешается! И драки каждый день! И по дому ничего не делаешь, ходишь вечно неумытый, расхристанный…!
Так, отца понесло. Он глубоко вздохнул. Задержал выдох. И ещё раз. Так…
— Стоп, — сказал он, и отец послушно умолк. — Разберёмся по порядку. Я хорошо учусь, папа. Просто этого не замечают.
— Ага, русский язык, например…
— А ты сам попробуй! Когда в голове десятки языков, а уж алфавитов сколько! И все уродские! Меня всё время на руны стягивает, потому что они удобнее! И язык этот, якобы родной, уродский! Ни одного ударения постоянного нет, исключений больше, чем правил, пишется не так, как слышится, а уж говорится как! Почему здесь не изучают фонетическое письмо Арктура? Вот его я хорошо знаю.
— А ещё география…
— Да знаю я географию! А вот учительница — нет! Её бы на Жерь Светлолиственную, я бы на неё посмотрел!
— А ещё математика, физика…
Он выжидательно уставился на отца, и тот осёкся.
— Ну, физику и математику ты знаешь, — нехотя признал он. — Только… ты же знаешь лучше, чем учителя! Ты понимаешь, что их это бесит?! И меня бы взбесило, если б какой-то сопляк… — …берхь сопливоносый, — услужливо подсказал он — Да! Если б всякий берхь сопливый указывал мне, как проводить уроки — да ещё правильно указывал! Я бы его!..