Март-апрель
Изодранный комбинезон, прогоревший во время ночевок у костра, свободно болтался
на капитане Петре Федоровиче Жаворонкове. Рыжая патлатая борода и черные от
въевшейся грязи морщины делали лицо капитана старческим.
В марте он со специальным заданием прыгнул с парашютом в тыл врага, и теперь,
когда снег стаял и всюду копошились ручьи, пробираться обратно по лесу в
набухших водой валенках было очень тяжело.
Первое время он шел только ночью, днем отлеживался в ямах. Но теперь, боясь
обессилеть от голода, он шел и днем.
Капитан выполнил задание. Оставалось только разыскать радиста-метеоролога,
сброшенного сюда два месяца назад.
Последние четыре дня он почти ничего не ел. Шагая в мокром лесу, голодными
глазами косился на белые стволы берез, кору которых — он знал — можно истолочь,
сварить в банке и потом есть, как горькую кашу, пахнущую деревом и деревянную на
вкус...
Размышляя в трудные минуты, капитан обращался к себе, словно к спутнику,
достойному и мужественному.
"Принимая во внимание чрезвычайное обстоятельство, — думал капитан, — вы можете
выбраться на шоссе. Кстати, тогда удастся переменить обувь. Но, вообще говоря,
налеты на одиночные немецкие транспорты указывают на ваше тяжелое положение. И,
как говорится, вопль брюха заглушает в вас голос рассудка". Привыкнув к
длительному одиночеству, капитан мог рассуждать с самим собой до тех пор, пока
не уставал или, как он признавался себе, не начинал говорить глупостей.
Капитану казалось, что тот, второй, с кем он беседовал, очень неплохой парень,
все понимает, добрый, душевный. Лишь изредка капитан грубо прерывал его. Этот
окрик возникал при малейшем шорохе или при виде лыжни, оттаявшей и черствой.
Но мнение капитана о своем двойнике, душевном и все понимающем парне, несколько
расходилось с мнением товарищей. Капитан в отряде считался человеком мало
симпатичным. Неразговорчивый, сдержанный, он не располагал и других к дружеской
откровенности. Для новичков, впервые отправляющихся в рейд, он не находил
ласковых, ободряющих слов.
Возвращаясь после задания, капитан старался избегать восторженных встреч.
Уклоняясь от объятий, он бормотал:
— Побриться бы надо, а то щеки как у ежа, — и поспешно проходил к себе.
О работе в тылу у немцев он не любил рассказывать и ограничивался рапортом
начальнику. Отдыхая после задания, валялся на койке, к обеду выходил заспанный,
угрюмый.
— Неинтересный человек, — говорили о нем, — скучный.
Одно время распространился слух, оправдывающий его поведение. Будто в первые дни
войны его семья была уничтожена фашистами. Узнав об этих разговорах, капитан
вышел к обеду с письмом в руках. Хлебая суп и держа перед глазами письмо, он
сообщил:
— Жена пишет.
Все переглянулись. Многие думали: капитан потому такой нелюдимый, что его
постигло несчастье. А несчастья никакого не было.
А потом капитан не любил скрипки. Звук смычка действовал на него раздражающе.
...Голый и мокрый лес. Топкая почва, ямы, заполненные грязной водой, дряблый,
болотистый снег. Тоскливо брести по этим одичавшим местам одинокому, усталому,
измученному человеку.
Но капитан умышленно выбирал эти дикие места, где встреча с немцами менее
вероятна. И чем более заброшенной и забытой выглядела земля, тем поступь
капитана была увереннее.
Вот только голод начинал мучить. Капитан временами плохо видел. Он
останавливался, тер глаза и, когда это не помогало, бил себя кулаком в шерстяной
рукавице по скулам, чтобы восстановить кровообращение.
Спускаясь в балку, капитан наклонился к крохотному водопаду, стекавшему с
ледяной бахромы откоса, и стал пить воду, ощущая тошнотный, пресный вкус талого
снега.
Но он продолжал пить, хотя ему и не хотелось, — пить только для того,
чтобы заполнить пустоту в тоскующем желудке.
Вечерело. Тощие тени ложились на мокрый снег. Стало холодно. Лужи застывали, и
лед громко хрустел под ногами. Мокрые ветки обмерзли; когда он отводил их рукой,
они звенели. И как ни пытался капитан идти бесшумно, каждый шаг сопровождался
хрустом и звоном.
Взошла луна. Лес засверкал.
Где-то в этом квадрате должен был находиться радист. Но разве найдешь его сразу,
если этот квадрат равен четырем километрам? Вероятно, радист выкопал себе
логовище не менее тайное, чем нора у зверя.
Не будет же он ходить и кричать в лесу: "Эй, товарищ! Где ты там?!"
Капитан шел в чаще, озаренной ярким светом; валенки его от ночного холода стали
тяжелыми и твердыми, как каменные тумбы.
Он злился на радиста, которого так трудно разыскать, но еще больше разозлился
бы, если бы радиста удалось обнаружить сразу.
Споткнувшись о валежник, погребенный под заскорузлым снегом, капитан упал. И
когда с трудом подымался, упираясь руками в снег, за спиной его раздался
металлический щелчок пистолета.
— Хальт! — сказали ему тихо. — Хальт!
Но капитан странно вел себя. Не оборачиваясь, он растирал ушибленное колено.
Когда, все так же шепотом, ему приказали на немецком языке поднять вверх руки,
капитан обернулся и сказал насмешливо:
— Если человек лежит, при чем тут "хальт"? Нужно было сразу кидаться на меня и
бить из пистолета, завернув его в шапку, — тогда выстрел будет глухой, тихий. А
кроме того, немец кричит "хальт" громко, чтобы услышал сосед и в случае чего
пришел на помощь. Учат вас, учат, а толку... — И капитан поднялся.
Пароль произнес он одними губами. Когда получил отзыв, кивнул головой и, взяв на
предохранитель, сунул в карман синий "зауэр".
— А пистолетик все-таки в руке держали!
Капитан сердито посмотрел на радиста.
— Ты что ж, думал, только на твою мудрость буду рассчитывать? — И нетерпеливо
потребовал: — Давай показывай, где тут твое помещение!
— Вы за мной, — сказал радист, стоя на коленях в неестественной позе, — а я
поползу.
— Зачем ползти? В лесу спокойно.
— Нога у меня обморожена, — тихо объяснил радист, — болит очень.
Капитан недовольно поморщился и пошел вслед за ползущим на четвереньках
человеком. Потом он насмешливо спросил:
— Ты что ж, босиком бегал?
— Болтанка сильная была, когда прыгали. У меня валенок и слетел... еще в
воздухе.
— Хорош! Как это ты еще штаны не потерял. — И добавил: — Выбирайся теперь с
тобой отсюда.
Радист сел, опираясь руками о снег, и с обидой в голосе сказал:
— Я, товарищ капитан, и не собираюсь отсюда уходить. Оставьте провиант и можете
отправляться дальше. Когда нога заживет, я и сама доберусь.
— Как же, будут тебе тут санатории устраивать. Засекли фашисты рацию, понятно? —
И вдруг, наклонившись, капитан тревожно спросил: — Постой, фамилия как твоя?
Лицо что-то знакомое.
— Михайлова.
— Лихо, — пробормотал капитан не то смущенно, не то обиженно. — Ну ладно,
ничего, как-нибудь разберемся. — Потом вежливо осведомился: — Может, вам помочь?
Девушка ничего не ответила. Она ползла, проваливаясь по самые плечи в снег.
Раздражение сменилось у капитана другим чувством, менее определенным, но более
беспокойным. Он помнил эту Михайлову у себя на базе, среди курсантов. Она с
самого начала вызывала у него чувство неприязни, даже больше — негодования.