– Давай чай пить. В девять придет Елена Кирилловна, тебе полегчает.
– Как я не люблю дежурить одна, – вздохнула Наташка, – прямо до стойкого физического отвращения. И всегда в мою смену что‑нибудь случается… Ты заметила? Всегда… Быстрее бы лето кончилось…
– Чем тебе лето не угодило? – удивилась я.
– Так ведь отпуска… Смены черт‑те какие, и ночами одна…
– Ладно жаловаться. – Я отодвинула чашку и, помолчав, спросила:
– Как думаешь, выживет?
– Выживет, – кивнула Наташка. – У меня глаз наметанный, кандидатов вижу сразу… Силен мужик, шесть пуль не орешки к пиву… Я его одежду посмотрела. Думаю, стреляли в него вовсе не на этой дороге, а где‑то в лесу. А на дорогу он сам выполз. Прикидываешь?
– Жажда жизни, – вздохнула я.
– Чего? – не поняла Наташка.
– Рассказ есть у Джека Лондона.
– А‑а‑а. Вот что, ты больше через лес ездить не моги. Видишь, какие дела вокруг творятся? Хуже всего на свете оказаться в неудачном месте в неудачное время. Те, что в него шесть пуль выпустили, явно не жадничали, могли и тебе отвесить на всю катушку. Улавливаешь, на что я намекаю?
– Еще бы, – кивнула я. – Только ведь и я не совсем дура, заслышав автоматную очередь, в лес бы не сунулась.
– А почему автоматную? – удивилась Наташка.
Я вздохнула и поинтересовалась:
– Может, тебе и в самом деле в ветеринары податься?
Наташка стала злиться:
– Интересно, почему это… Объясни.
– Не хочу, – отрезала я. – Не из вредности, а из лени. А чем ты здесь столько лет занимаешься, для меня по‑прежнему тайна.
С хрустом потянувшись, я направилась к двери, прихватив пакет с загубленным костюмом.
На стоянке медбрат поливал из шланга мою машину.
– Чехлы придется стирать, а так все в полном ажуре.
– Спасибо, благодетель, – обрадовалась я, как оказалось, рано. Машина категорически отказывалась заводиться. Пришлось медбрату идти за нашим микроавтобусом и немного потаскать меня на буксире.
Домой я попала ближе к обеду, Спать уже не хотелось, в голове стоял ровный гул, а руки и ноги противно покалывало. Я открыла балкон, поставила кассету Фрэнка Синатры и легла на ковер, прихватив из холодильника бутылку пива.
Синатра – лучший в мире певец, у меня лучшая в мире профессия, а этот мир – лучший из возможных.
В конце концов я все‑таки уснула.
– Да? – оглянулась я.
– Не скажешь, почему это с тобой всегда что‑нибудь случается?
– Ну, это просто, – обрадовалась я.
– Родилась в год Свиньи, так что у меня вся жизнь – сплошное свинство.
– Везет, – кивнула Елена Кирилловна и отправилась в ординаторскую.
– Марина Сергеевна, – от поста шла Ася, наша медсестра, мы часто дежурили вместе. – У меня в столе часы и перстень вашего дядечки. Дорогие. Пропадут, не дай Бог…
– Завтра отдашь завотделением. А документы у него были?
– Нет, ничегошеньки… только перстень да часы… Кругом больные шныряют, прямо хоть на себе носи…
– Что ж, ему они пока без надобности…
Я открыла дверь и вошла в палату. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим. Ничем не примечательное лицо с широким носом и тонкими губами. Сейчас очень бледное, с синевой под глазами. Ссадина на лбу придавала его облику что‑то мальчишески‑хулиганское. На пальцах левой руки, лежавшей поверх одеяла, виднелась татуировка «Юра» – надо полагать, его имя. Волосы совершенно седые, с неприятным желтоватым оттенком.
Я осмотрела его и осталась довольна. Во‑первых, у Наташки действительно глаз наметанный, и кандидатов в покойники она отмечает сразу, во‑вторых, мое собственное чутье подсказывало, что до похорон дело не дойдет.
Дежурство прошло спокойно. Так как было воскресенье, большинство больных после обхода незаметно исчезли и появились только к ужину. В пустынных и гулких коридорах стало прохладно. Ася дремала над журналом, медбрат устроился на кушетке в ординаторской и нахально похрапывал, а я то и дело заглядывала к своему «крестнику».
– Или на нас какой грех?
– Может, и есть, только мы об этом еще не знаем.
– Пойду‑ка я порядок наводить в своем хозяйстве…
Я взглянула на ворох бумаг на столе и тяжко вздохнула.
В отделении наметилось оживление, трудоспособность персонала резко возросла, глаза засияли, а души возжаждали великих свершений. Одна я пребывала в сонно‑ленивом состоянии и покидать его без видимых причин за сорок пять минут до конца смены не собиралась.
Павел Степанович рассудил иначе. Он возник в ординаторской в сопровождении двух доверенных лиц и, забыв поздороваться, начал с порога гневаться:
– Марина Сергеевна, в ваше дежурство поступил больной из первой палаты?
Речь шла о моем «крестнике», я с готовностью кивнула.
– Больной не наш, подбирать на дорогах полутрупы дело «Скорой помощи».