Анонс
Роман "Факультет ненужных вещей" Ю.Домбровского, - одна из вершин творчества писателя. "В потоке литературы о "сталинизме", - сказал французский исследователь Ж.Катала, - эта необыкновенная книга... возможно, и есть шедевр, над которым не властно время".
Анне Самойловне Берзер с глубокой благодарностью
за себя и за всех других подобных мне посвящает эту
книгу автор
Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим:
мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому
мы в конце концов непременно победим; когда-нибудь
мы вспомним так много, что выроем самую глубокую
могилу в мире.
Р.Брэдбери
Новая эра отличается от старой эры главным
образом тем, что плеть начинает воображать, будто
она гениальна.
К.Маркс
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Копали археологи землю, копали-копали, да так ничего и не выкопали. А между тем кончался уже август: над прилавками и садами пронеслись быстрые косые дожди (в Алма-Ате в это время всегда дождит), и времени для работы оставалось самое-самое большее месяц.
А днем-то ведь все равно парило; большой белый титан экспедиции накалялся так, что до него не дотронешься. Идешь в гору, расплеснешь ведро, и лужа высохнет тут же, а земля так и останется сухой, глухой и седой. А однажды с одним из рабочих экспедиции приключился настоящий солнечный удар. Вот поднялся-то шум! Побежали в санчасть колхоза за носилками. Они стояли у стены, и когда Зыбин - начальник экспедиции Центрального музея Казахстана - наклонился над ними, то с серого брезента на него пахнуло йодоформом и карболкой. Он даже чуть не выронил ручку. Ведь вот: сад, ветер, запах трав и яблок, блеск и трепет листьев, на траве чуткие черные тени их, а тут больница и смерть.
Ну а потом все пошло очень быстро - больного прикрыли зеленым махрастым одеялом и стащили вниз. Все бестолково кричали: "Тише, тише! Ну чего вы его так? Это же больной!" - остановили под горой попутную пятитонку - в это время из домов отдыха все машины несутся порожняком, - осторожно вознесли носилки и поставили возле мотора - там трясет меньше, - и сейчас же два молодых землекопа, остро блеснув ботинками, вскочили и уселись по обе их стороны. Они уже успели где-то нагладиться, начиститься, вымыться и расчесаться. Ну а рабочий-то день, конечно, пропал. Все разбрелись по саду, кое-кто пошел к речке, и оттуда, из кустов, ударила гармошка и заорала девка.
Орали здесь, как и на всех посиделках, - громко, визгливо, по-кошачьи.
- О, слышите, - с удовольствием сказал Корнилов, поднимая ослепшую, взмыленную голову. - Обрадовались! Вот работников-то мы с вами нашли, Георгий Николаевич, а? С ними как раз клад отыщем.
Их было двое. Начальник экспедиции Зыбин и археолог Корнилов.
Они оба - он и Зыбин - с белыми литровыми жестянками из-под компота стояли над горным ледяным потоком (это и была речка Алмаатинка) и окатывались с головы до ног.
- А, черт с ними, - сказал Зыбин. - Дня-то все равно уже нет.
- Да, конечно, черт, дня нет, - вяло согласился Корнилов и по плечи окунулся в поток. - Но ведь это что значит? - продолжал он, выныривая и отфыркиваясь.
- Ведь это значит, что пока мы тряслись над этим Поликарповым, кто-то уже успел сгонять в правление к Потапову за гармошкой, а это, я вам скажу, две версты верных по горам. Я однажды посмотрел на часы, пока шел, - полчаса, верных две версты.
- А вы сегодня Потапова видели? - быстро спросил Зыбин.
- Видел. А как галдели, как они, черти, галдели. Один так ко мне прямо в палатку влетел. Я проявляю, так он, скот, нарочно все настежь! "Наш товарищ доходит, а вы тут разложили свои..." Товарищ у него, черта, видишь, доходит. Очень нужен ему товарищ! - И он опять ушел по плечи в поток.
Зыбин подождал, пока он вынырнет, отфырчится, отчертыхается, разлепит глаза, и сказал:
- Надоели мы им до чертиков, Володя. Устали они, разочаровались, изверились. ("Вот-вот, - согласился Корнилов, - вот-вот, они изверились, скоты!") А помните, как было сначала? Жара, дождь, а они знай грызут и грызут холм. А теперь, когда два месяца прошло впустую, ни горшка, ни рожка, ну конечно... Ну хотя бы вы снова скотские кости откопали, что ли.
Корнилов стоял молча и зло, докрасна растирал ледяной водой живот, грудь и шею. Движения у него были широкие и сильные. Когда Зыбин ему сказал о скотских костях, он вдруг приостановился и спросил:
- А мне, пока я в городе был, никто не звонил?
- Да нет... - скучно начал Зыбин и вдруг всплеснул руками. - Ой, звонили, два раза даже звонили! Потапов приходил за вами. Какая-то женщина звонила. Я велел ей дать музейный телефон. Ничего? Она вас застала?
У Корнилова вдруг остро блеснули глаза.
- Женщина-то? - Он схватил с большого синего валуна мохнатое полотенце и стал им быстро, ловко и весело растирать, как будто Пилить, спину. Был он невысокий, загорелый, мускулистый, чернявый и очень подвижный. У него всегда все ходило: руки, спина, мускулы, губы, глаза. "Артист, - подумал Зыбин, любуясь им. - Ох артист же! Это он в Сандунах так".
- Ничего, ничего, дорогой Георгий Николаевич, - бодро воскликнул Корнилов. - И не только ничего, но даже и очень, очень хорошо. - Он скомкал полотенце и бросил его в Зыбина. - Собирайтесь-ка, натягивайте новые сотельные брюки, и потопали. Директор, наверно, уж нас заждался.
Он всегда, когда был возбужден, говорил вот так: "сотельный", "потопали" или даже "увидишь - закачаешься".
- Директор? - Зыбин даже сел на валун (к этому бедламу еще и директор!). - Да разве он...
- Ну а как же, - весело и дружелюбно ответил Корнилов, с удовольствием рассматривая его полное белое лицо и светлые водянистые глаза, они даже как-то поглупели за секунду. - А как же, дорогой Георгий Николаевич? Он же вас любит, правда? Ну а если любит, то и сам приедет, и гостей привезет. Да каких гостей. Увидите - закачаетесь. Он так и сказал мне: "Ждите, я приеду". Ну-ка пошли встречать.
***
Они взбирались по пологому холму через кустарник. На одном уступе Зыбин вдруг остановился и ласково сказал Корнилову:
- Володя, вы посмотрите-ка туда, вон-вон туда, на дорогу.
- А что?
- Да как старинная гравюра.
Уже смеркалось. Тонкий туман стелился по уступам, и все огненно-кровавое, голубое, темно-зеленое, фиолетовое и просто белое - круглые листы осинника, уже налившиеся винным багрянцем; частые незабудки на светлом болотистом лужке, черные сердитые тростники; влажное, очень зеленое и тоже частое и чистое, как молодой лучок, поле - с одной стороны его покачивались ажурные белые зонтики, а с другой стороны стояли высокие строгие стебли иван-чая с острыми чуткими листьями и фиолетовым цветом, - все это, погруженное в вечер и туман, смирялось, тухло, стихало и становилось тонким, отдаленным и фантастическим.