Станция маленькая, вокзал обшарпан и попахивает. Жизнь на площади кипит: в булочной дети толпятся, первыми сосисками закусывают, чтоб в школу не так противно было идти. Газетный киоск светится, машины ездят, тумана меньше стало. Дело к семи.
Спросил у киоскера, где лагерь. Тот сразу выдал весь свой русский набор:
— Драствуи, да-нет, карашо, водка! — и объяснил, что пешком идти далековато, а автобусы туда не ходят.
— Почему?
— А чтоб они меньше в город вылезали, — дружелюбно объясняет он. Воровства много стало. Недавно вот девочку изнасиловали. Албанцы из Косово, наверное. Или другие кто. Так что лучше пусть там, в лагере сидят! — И он обвел пальцем круг и замкнул его точкой посередине.
Осмотрев меня внимательнее, он поинтересовался:
— И вы тоже туда?.. Нет, не похоже… Да и по-немецки хорошо говорите.
— Знакомые там мои, навестить хочу. Значит, на такси?
— Вон там остановка. Через минуту Фрицхен подъедет, его смена начинается.
Ровно через минуту появился Фрицхен. Он по дороге сообщил, что вчера полиция нашла в лагере самогонный аппарат:
— Удивляться нечему. Вот русские тут кафе открыли. Пьют до свинства. Мне официантка объяснила: «Водка — это часть нашей культуры». Правда это?.. Такая бескультурная вещь — и культура?..
— А когда 35° мороза, что будешь делать? — защитил я святой напиток и веско добавил, дабы окончательно убедить его в ценности этого продукта: Водка войну выиграла.
— А, ну да, — сразу кисловато согласился он, съезжая с шоссе и углубляясь в темноту дороги. — Вот это все уже — лагерь!.. Вам к администрации?..
Я начал озираться: похоже на наши новостройки, дома старые, бывшие казармы, что ли… Ограждений нет. Фонарей мало. Кое-где маячат расплывчатые фигуры. На углу сидят на корточках четверо. Все ясно. Впереди на стене засветился черный двуглавый орел на желтом фоне, администрация, и Фрицхен свернул к входу, где за стеклом сидел вахтер — багрово-опухший, толстый, таких тут называют бирбаух,
пивное брюхо.
Он мельком взглянул на меня:
— В первый раз? Переводить? — выписал данные из паспорта и на часы посмотрел, что-то на листе отметив: — Ваше время пошло!
В этот момент какой-то пожилой носач протиснулся сквозь вертушку. Бирбаух любезно приветствовал его, пояснив для меня:
— Это тоже наш переводчик. Вот он вам все и покажет.
— Хуссейн, из Ирака, — носач приветливо пожал мою руку.
Напротив бирбауха, в комнате ожидания, сидели старик со старухой, темные, морщинистые, худые, молчаливые, мрачные. Хуссейн мельком взглянул на них:
— Наверняка мои, — и что-то с клекотом спросил их по-арабски, они закивали в ответ сухими головами.
Идем дальше. Вот комната: два стола, четыре стула, календарь на стене. Уже светло, в окно видны дома, крыши. И дальше — пустырь, поля, шпиль и башни кирхи.
— Это наша комната, переводчиков. А там — «музыкальная гостиная», на «пианино» отпечатки пальцев берут. Я буду тут работать, а вы, наверно, наверх пойдете. Сейчас фрау Грюн вам все объяснит.
Вот и она, миловидная и симпатичная, но по-мужски жилистая и хваткая, в темном костюме, с папками в руке, знакомится со мной:
— Фрау Грюн. Что надо делать?.. Придет беженец, мы у него снимем отпечатки пальцев, сфотографируем, потом вы заполните с ним анкету, а потом будете переводить вопросы-ответы — вот и все, очень просто.
Ничего себе — отпечатки пальцев снимать! — это мне совсем не понравилось. — Не хватает еще на старости вертухаем в тюрьме крутиться!..
Фрау Грюн как будто прочла мои мысли:
— Не бойтесь, делать все буду я, вы только переводите. Ну, пошли?
Мы оказались в «музыкальной гостиной». Она побольше, светлее и просторнее, стоит стол с полосой для снятия отпечатков, фотоаппарат на штативе, раковина, стулья, второй стол, календарь на стене.
— Вы подождите, я его сейчас приведу. Надо перепроверить сопроводительные документы из полиции. Вы должны заново опросить беженца по анкетным данным, внести их в этот формуляр. У него самого документов, разумеется, никаких. Обычная история. Дезертир. Переслали из Дюссельдорфа, где он в полицию сдался.
На фото: квадратное лицо, надбровные дуги, одна бровь разбита, взгляд мрачно-угрюмый. Под фотографией — столбиком данные:
Я выглянул на звуки шагов: фрау Грюн идет впереди, за ней движется что-то большое и темное; в полутьме коридора плохо видно, но хорошо слышно сопение и скрежет подков. Он одет во все черное, на ногах кованые башмаки, руки в татуировках. Наголо брит, левая бровь свеже-искорежена, еще розового цвета. Один глаз сильно косит.
— Скажите ему, что вы переводчик, — сказала фрау Грюн, направляя фотоаппарат на экран.
— Доброе утро, я твой переводчик, — сказал я как можно дружелюбнее.
— А, переводчик, хорошо, а то ни хрена не понять, что им надо на х… (потом он почти каждую фразу снабжал этим энергичным и коротким выражением, звучащим, как долгое придыхательное «наххху…», похожее на шуршание змеи перед броском).
— Сядем. Надо кое-что уточнить, — предложил я.
— Уточняй.
— Тут записано: имя Жукаускас, а фамилия Витас. Разве не наоборот?
— Да ты чего, в натуре? Что я, Жучкой жил?.. Наоборот.
— Национальность?
— Русак.
— Фамилия не очень-то…
— Это папаша у меня был литовец, а матушка русская, наххху…
Говорил он медленно и твердо, закругляя слова и удваивая согласные, как это свойственно прибалтам (паппашша, мматтушшка). Один глаз смотрит в сторону, второй неподвижно уставлен в меня.
— Тут записано — родился в Чечне. Правильно?
— Точняк. В Грозной жил всегда.
— Вера?
— Вера? — усмехнулся он. — Нету веры.
— Что-то надо записать. Католик?
— Ну, пусть так…
— Теперь языки… Какой родной язык?
— Русский. И литовский.
— Его-то зачем вписывать? Начнут копаться, скажут, из Литвы, — сдуру вырвалось у меня.
— Правильно… Не пиши. Это я сболтнул. Совсем запарился тут, котелок не варит, крыша едет, наххху… — попытался улыбнуться он, вращая глазами в разные стороны.
«Пианино» было налажено, и фрау Грюн попросила его вымыть руки и насухо их вытереть.
— Знаю, не в первый раз, — как-то радостно ухмыльнулся он.
— Сидел?
— Три года. За дезертирство.
— Спортсмен? — приветливо спросила фрау Грюн, указывая на его разбитую бровь.
— Был. Теперь уже нет, — ответил он. — Отбегался.
Пока фрау Грюн поочередно прикладывала к бумаге его корявые пальцы в татуированных перстнях, он косился на нее, вздыхал, щурился и наконец сказал:
— Милая немочка…
Потом фрау Грюн вкладывает в сканер лист с отпечатками пальцев и набирает на компьютере короткую комбинацию:
— Все. Теперь они уже в Висбадене, в картотеке, — поясняет она.
Я перевожу. Витас кривится:
— Пусть себе. Я гастроль окончил…
Витас отправился в комнату ожидания, а мы пошли по коридору дальше. Какие-то люди чиновничьего вида сидели в комнатах, двери повсюду открыты, а некоторые проемы лестниц — за решетками. Сквозь бронированную дверь поднявшись на второй этаж, мы очутились возле кабинета; на двери — табличка: «Einzelentscheider».
«Что бы это значило? Сам все решающий?» — подумалось мне, а фрау Грюн уже знакомит с господином Шнайдером, улыбчивым, вежливым, приличным, седовласым и румяным. Он сидит у стола и перелистывает дела в оранжевых обложках. По стенам идут полки с толстыми папками, на видном месте, конечно, календарь. Шнайдер охотно поясняет суть предстоящего:
— Вначале надо отметить начало вашей работы. Ведь это деньги. Всякий труд должен быть оплачен. Давайте сюда ваш обходной лист. Так. Знаком вам этот аппарат? — Он указывает на диктофонное устройство с трубкой. — Хорошо. Значит, работаем так: я задаю беженцу вопросы, вы их переводите на русский язык, потом переводите на немецкий его ответы, я их окончательно формулирую и записываю на пленку. После этого секретарша перенесет запись с ленты на бумагу, а потом вы с листа переведете протокол беженцу на русский, чтобы он знал, что там написано. Если у него возникнут дополнения, возражения или замечания — надо внести. Все должно быть по закону. Тут список опорных вопросов. Прочтите.
Я читаю вопросы (анкетные данные, причины бегства), а Шнайдер, просматривая тонкую папку Витаса, бормочет:
— Ничего неизвестно. Сдался в Дюссельдорфе, переслали к нам… Почему сюда?.. А у нас специализация по русским. У каждого лагеря — свой профиль.
— Закавказье тоже к вам принадлежит?
— Нет, Закавказье в Трире. Так, просмотрели?.. Хорошо. Можем начинать?..