— Я не имею привычки носить с собой маникюрный прибор с ножницами. Да я и маникюр себе никогда не делаю! — В доказательство Анна показала графине свою руку с широкой ладонью и крепкими пальцами с коротко обрезанными ногтями; на безымянном пальце у нее был крупный серебряный перстень с опалом.
— Какой красивый у вас перстень! — заметила Апраксина.
— Подарок бабушки Нины, — гордо сказала Анна, полюбовалась перстнем и убрала руку. Но Апраксиной показалось, что по лицу Анны скользнула какая-то тень.
— Теперь расскажите нам, на каких условиях вы начали работу в доме княгини Махарадзе.
Анна нахмурилась.
— Это что, имеет непосредственное отношение к убитой девушке?
— Возможно, да, а возможно, и нет, — сказал инспектор. — Но мы надеемся на честный и откровенный ответ.
— В таком случае я подожду, пока вы мне точно не скажете, что этот дом имеет непосредственное отношение к убийству, — тогда и поговорим. Хоть я и сиделка, можно сказать, прислуга, но я живу в доме уже несколько лет и не сделаю ничего, что может повредить хозяевам.
— А может? — проникновенно спросила Апраксина.
— Вы о чем?
— О том, что вы знаете о хозяевах что-то такое, что может заинтересовать полицию.
— Возможно, да, а возможно, и нет, — повторила девушка ранее сказанные слова инспектора. — Задавайте ваши вопросы о деле — получите ответы, а уж делать выводы будете сами. Это ведь ваша работа или нет?
— Так вы, значит, служили в израильской армии, — сказала Апраксина.
— Да. Служила. В Израиле существует воинская обязанность и для девушек. Что, это до сих пор заметно?
— Что-то такое есть, — неопределенно ответила графиня, а про себя подумала: «У тебя, девушка, характер солдатский: раз-два и отрезала! Но при этом ты, милая, и сама не заметила, что сказала больше, чем хотела». И тут же Апраксина повернулась к инспектору: — Я думаю, мы не будем требовать от Анны, чтобы она поступалась своими принципами. В сущности, она сказала нам все, что имеет отношение к объявлению в «Русской мысли», не так ли, инспектор?
Инспектор Миллер понял, что допрос надо заканчивать, поднялся и поспешил откланяться. Проводив его до калитки, Апраксина вернулась под каштан и предложила девушкам еще посидеть в саду, пока она приготовит для всех обед.
— Вы ведь не должны сегодня же явиться в дом княгини? — спросила она.
— Нет. Я же говорила: моя работа начнется только завтра.
— Ну так проведите этот день у меня в гостях имеете с вашей сестрой! Я вас приглашаю!
— Хорошо, мы принимаем ваше приглашение. Хотя вообще-то я хотела бы сходить в храм на вечернюю службу. Когда я с бабушкой Ниной, мне это не всегда удается.
— Вы имеете в виду русский православный храм? Храм на Линкольнштрассе или другой?
— Да, храм Новомучеников Российских.
— Так это совсем близко отсюда! Я вас свезу чуда на машине.
— О, это было бы прекрасно! У меня подарки из монастыря для владыки Марка и для нашей старосты Юлии Алексеевны.
— Понятно, вас просили доставить подарки с оказией. А я уж подумала, что вы прихожанка нашего храма…
— Так оно и есть, ведь я православная. В этом и причина того, что мне пришлось уехать из Израиля. Я ходила, конечно, на службы в Гефсиманский монастырь, но вот покреститься я там не могла, чтобы не подводить монахинь. Меня крестил уже здесь владыка Марк.
— А вас, Лия, не смущает, что Анна стала православной?
— Мы не ведем с сестрой религиозных войн, если вы об этом.
— Похвально. Хорошо, девушки! Теперь отдыхайте, а я пойду возиться на кухню.
— Мы вам поможем! — сразу же вызвалась Лия.
— Нет-нет, ни в коем случае! — притворно испугалась Апраксина. — У вас ведь, Лия, нет разрешения на работу! Вы представляете, что мне скажет инспектор, если узнает, что я использовала вас на своей кухне «по-черному»?
— А что он скажет, если узнает, что вы готовили обед двум великовозрастным девицам? — спросила Анна и поднялась с кресла. — Показывайте, где у вас кухня!
Втроем они быстро и ловко почистили и нарезали овощи и поставили их тушиться в духовку. В ожидании обеда вернулись под каштан и продолжили беседу:
— Поскольку, девушки, вы не хотите говорить о доме княгини Нины Махарадзе и о порядках в нем, может быть, вы расскажете мне о старой княгине, о бабушке Нине? У меня сложилось впечатление, что она вам обеим очень нравится.
— О, бабушка Нина! — воскликнула Лия. — Это особенный человек! Это уникум!
— Ей через две недели исполнится ровно сто лет! — перебила ее Анна. — Я везу для нее подарок, которому она очень обрадуется: написанную на Елеоне икону святой равноапостольной княгини Нины, ее небесной покровительницы. А освятила я ее на Гробе Господнем!
— Достойный подарок, — заметила Апраксина. — Старая княгиня верующий человек?
— Очень! Но в церкви она давно не бывает: иногда сам архиепископ Марк, а иногда отец Николай приезжают ее исповедовать и причащать. — Апраксина отметила про себя этот факт: и владыка Марк, и отец Николай оба были ее старые и добрые знакомые. Анна же продолжала рассказывать, и голос ее становился все теплее: — Бабушка Нина умна, образованна, и у нее такой молодой озорной характер! Однажды княгиня Кето позвонила ей снизу по телефону: я в это время была в саду, а бабушка Нина сидела на балконе. Пока она брала свою палку, пока поднималась с кресла, княгине Кето надоело ждать и она повесила трубку. Когда я шла наверх, она перехватила меня и возмущенно спросила: почему старая княгиня не берет трубку, когда она звонит? Я поднялась наверх и передала эти слова бабушке Нине. И вы знаете, что она мне ответила? «Передай, говорит, моей невестке, что мне не семьдесят лет, чтобы сломя голову мчаться к телефону!». Как вам это нравится?
— Очень нравится! — засмеялась Апраксина. — Расскажите еще что-нибудь о ней, Анна!
Лия ее поддержала:
— Расскажи, Аня, как ты заставила бабушку Нину вести светскую жизнь. М-м-м! Это потрясающая история! Вам понравится.
— Но сначала мы посмотрим, не готовы ли уже наши овощи? — сказала графиня, понимаясь с кресла. — Не знаю, понравится ли вам моя скромная стряпня…
— Главное, чтобы на столе стояли перец и соль! — сказала Лия.
— Ну, это найдется. Есть и сушеный красный перец, и маринованный.
— Блеск! — сказала Лия. — С перчиком любая еда становится съедобной.
Они пообедали, отнесли посуду на кухню и поставили ее в посудомоечную машину, а потом вернулись под каштан — пить послеобеденный чай и слушать рассказ Анны.
Глава 6
Вот что было рассказано в саду под каштаном.
Комнаты старой княгини были расположены в мансарде. Зачем надо было загонять немощную старушку на самый верх дома, этого Анна не знала: порядки в доме устанавливала княгиня Кето и свои решения ни с кем не обсуждала. Но если бабушке Нине было трудно спускаться вниз по лестнице, то и княгиня Кето, в свою очередь, была совершенно лишена возможности подняться в мансарду в своей инвалидной коляске. Таким образом, невестка и свекровь оказались изолированы друг от друга и виделись практически несколько раз в году, по большим праздникам, когда княгиню Нину мужчины сводили вниз под руки. Но это отнюдь не означало, что княгиня Кето не интересовалась жизнью свекрови. Интересовалась. Не больше и не меньше, чем состоянием сада или кухни: каждое утро Анна должна была являться к ее завтраку и докладывать, как старая княгиня провела вчерашний день, как ела, как спала ночью и как встала сегодняшним утром. Затем княгиня ее отпускала, и Анна шла на кухню за завтраком для себя и бабушки Нины и заказывала им обеим обед и ужин. Этим общение между верхом и низом дома обычно и ограничивалось.
В такой изоляции были свои достоинства. Когда Анна только поселилась в доме, ее ужаснуло, в каком унылом одиночестве пребывает кроткая старушка. Она подумала-подумала да и начала менять порядки на мансарде и за два года значительно в этом преуспела.
Мансарда состояла из трех комнат и ванны с туалетом. Она была светлая и очень теплая, и в этом отношении все было в полном порядке. Самая большая комната располагалась напротив двух поменьше и отделялась от них широким светлым коридором с двумя окнами по концам. Посреди коридора были еще две двери: одна на лестницу, а вторая — на чердак.
До прихода Анны в самой большой комнате находилась спальня старой княгини: посреди комнаты, для удобства сиделок, стояла огромная резная кровать темного дуба, напоминавшая катафалк, впрочем, с дорогим водяным матрацем. С одной стороны кровати стоял больничный столик для еды с вращающейся и опускающейся на нужную высоту столешницей, с другой — тумбочка с лекарствами в верхнем отделении, с больничным судном и кружкой Эсмарха в нижнем. За спинкой в ногах кровати стояло кресло-коляска, а за спинкой в головах — кресло для сиделки. Еще одно кресло, большое и мягкое, предназначалось для самой бабушки Нины, если ей приходило в голову «погулять», то есть выбраться из кровати. Редко-редко она в него перебиралась с помощью сиделки и, посидев немного, просила отвести ее обратно в постель. Сиделки ее умывали, делали ей массаж, кормили и читали ей вслух. Сама она только молилась. Княгиня Нина смирилась с таким существованием, кротко дожидалась смерти и никогда не пыталась изменить свою жизнь: ей это просто не приходило в голову. В этой ужасной, как решила про себя Анна, комнате только одна вещь была по-настоящему красивой — резной молитвенный уголок: треугольный резной столик с полками внизу и большой трехстворчатый киот для икон над ним; сбоку стоял еще такой же резной аналой со старинным потертым Евангелием, из которого свисали цветные ленты выцветших от времени закладок. Но старушка уже давно не молилась перед своим киотом, ей приходилось это делать лежа в постели.