Ведьмины пляски - Ольга Романовская 3 стр.


  Ноги гудели: камни острые, просветы между ними - большие, а многих булыжников и вовсе нет. Тут бы кроссовки или местные сапоги на плоской подошве! Каблуков иномирные дамы не носили, во всяком случае, не спотыкались. У всех - юбки до щиколоток, корсеты на шнуровке, шали на плечах и какой-нибудь головной убор на голове. Чаще - чепец, но встречались и береты с платками.

  Волос женщины старались не показывать, разве что выбьется на шею прядка-другая. Девушкам дозволялось чуть больше, но с непокрытой головой я никого не видела.

  Мужчины одевались по-разному. Видела я и индивидов в лосинах. Представьте себе: штаны в обтяжку, ничего не скроешь, а поверх - шорты с буфами. Особенно комично смотрелось на пожилых. Но большинство оставались консервативны: тесные, но в меру, штаны, рубашка с планкой, камзол, поверх - куртка или меховая распашная безрукавка.

  Бедный люд, конечно, от нашего ничем не отличался. Что земные крестьяне и ремесленники, что эти - одинаковы.

  Но мужчины с косичками - это выше моего понимания! Видимо, лосины - признак отсутствия ума.

  На прохожих перестала коситься сразу же, как заметила солдат с алебардами. От греха юркнула в какой-то проулок, где едва не распрощалась с завтраком: жители устроили там помойку.

  И мы ещё ругаем нашу систему ЖКХ! Поглядели бы на местные стандарты чистоты, поняли бы, что живём в раю. Под ногами нет сточных канав, не благоухает нечистотами, не блестят из щелей глаза крыс.

  Усталая и голодная, проплутав по городу часов пять, выбралась на какую-то площадь. Решив, что терять всё равно нечего, привалилась к стене под вывеской с кабаном. Не сделаю больше ни шага, пока меня не возьмут сюда на работу.

  Заведение, кажется, приличное, раз находится напротив ратуши с гигантскими часами. Эти самые часы я и рассматривала, следя за движением заводных фигур под стрелками, пока дверь не распахнулась, и какой-то мужчина не попытался прогнать бродяжку, то есть меня. Как выяснилось позже, хозяин трактира.

   Глава 3. Чужая среди чужих.

  Подула на лезшие в глаза волосы и пожалела, что не заплела косу. Волосы у меня средней длины, до лопаток, да ещё стриженные лесенкой, поэтому эталона русской красоты не вышло бы, но жиденькая косичка - вполне. А теперь стою, мучаюсь. И мою посуду. Без 'Фейри' и губки приходилось тяжело. Тру и тру засохший жир ветошью и мылом. Оно тут напоминает хозяйственное, только не ровные брусочки, а плоские, кривые, грязно-серые. Пенится плохо, оттирает также.

  Ненавижу котлы и чугунные сковородки! Больше, чем официанток, или как их тут положено называть? А, подавальщицы. Они с таким презрением кидают мне тарелки с объедками, будто я существо второго сорта.

  Весь день на ногах. Спина затекает, болит. К вечеру валюсь с ног и без всяких сновидений дрыхну до утра, пока повар не растолкает. Рано, на рассвете, потому как мне плиту растапливать.

  Никогда в жизни не таскала столько тяжестей. И кресалом никогда не пользовалась. У нас даже в деревнях огонь спичками разжигают. А здесь - шестнадцатый век, что с него возьмёшь? И газетки нет, чтобы пламени помочь разгореться, приходится лучину стругать. Как результат - все пальцы в занозах.

  Сплю я на кухне, за занавеской, на деревянной лавке. Она жёсткая, поэтому стелю на неё рваный тулуп. Его мне милостиво подарила жена хозяина, увидев как-то мою посиневшую от холода мордашку во дворе.

   Водопровода нет, приходится за водой на улицу бегать, вот и мёрзнешь... То есть мёрзну.

  Меня пробовали привлечь колоть дрова, но быстро поняли, что топор я даже не подниму. Оно и к лучшему - отрубила бы себе ногу.

  Словом, уже недели три тружусь посудомойкой и поломойкой в таверне 'Какой-то там кабан'. Какой, я ещё не знаю, а вот слово 'кабан' выучила. Когда тыкают на вывеску с этим животным, а потом в название, нетрудно запомнить. Это повар так развлекался. Я для него - предмет вечных забот и развлечений. Почему забот? А потому, что языка не знаю, но активно учу.

  Имя моё переделали в Иранэ. Я не возражала - глупо. Повара, к слову, звали Йоханес. С ним мы хоть как-то общались. Жестами и на двух разных языках. Зато мой словарный запас вырос. Через год, наверное, смогу нормально изъясняться.

  Ворот платья натирал: грубые нитки не нравились чувствительной коже. Но не до жиру, быть бы живу, поношу и эту хламиду. Единственный плюс - отстежные рукава. Когда моешь посуду, очень удобно. Только намучаешься потом шнурки завязывать. Тут всё на шнурках, а завязки - на груди или сбоку. У знати, возможно, уже пуговицы появились, не знаю пока, не заходят к нам гранды, а мы, бедный люд, ходим по старинке. Я ведь тут на уровне крестьянки. Ещё и чепец на голове... Матрона матроной! Только дюжины детей не хватает.

  Нижнего белья в этом мире ещё не изобрели, его заменяла нижняя рубашка или юбка из плотной ткани, похожей на хлопок. И всё. Никаких трусиков, корсетов и бюстье. Я так ходить не могла, поэтому занашивала земное бельё. Так и теплее, и безопаснее. Но в остальном старалась не отличаться от местных. Грязно-зелёное платье в пол, скромный вырез, прикрытый платочком, башмаки на деревянной подошве и тот самый застиранный чепец. Ни дать, ни взять фламандка с полотен Рубенса! Только фигурой скромнее: ни бюста шестого размера, ни целлюлита. Но для местных - нормально. Пару раз меня уже щипали за мягкие места. И не только сзади. Поэтому-то и выпросила у подавальщицы старый платочек, чтобы не смущать морально неустойчивых мужчин, падких на женские прелести. Хорошо, что хозяина и Йоханеса такое не интересовало. У нас сугубо рабочие отношения.

  Руки мёрзли, но я упорно боролась с последней партией грязных тарелок. За окном давно стемнело, но посетители в зале ещё сидели, попивали вино и пиво. Когда уйдёт последний, возьму ведро и пойду драить пол. Не люблю начинать день с тряпки, предпочитаю его ею заканчивать.

  Никогда не думала, что девушкам в тавернах приходится так тяжело. В романах они ещё гулять по городу умудряются, знакомства заводят. Я же за эти две недели не видела ничего, кроме таверны и заднего двора. Тут даже выходных не предполагалось, оставалось надеяться, что хотя бы заплатят. Или хозяин сэкономил, а я работала за кров и еду? Трудового договора ведь мы не заключали, а спросить не у кого.

  Отогнав грустные мысли, вновь погрузила руки в холодную воду. Сначала тяжело было мыть десятки тарелок в одном тазике, но потом наловчилась.

  Глиняные кружки, глиняные тарелки, деревянные ложки, металлические вилки, ножи... Несколько горшочков из-под рагу - и всё, можно поесть. Сегодня настоящее пиршество - среди объедков есть мясо.

  - Иранэ, месиру!- заглянув на кухню, крикнула подавальщица.

  Это Грета. На её груди помещаются восемь пивных кружек.

  Так, значит, кто-то что-то пролил в зале, и мне нужно подтереть. 'Меси' - это комната. 'Месиру' - большая комната, то есть обеденный зал.

  Отложив в сторону мыло и ветошь, наполнила ведро водой и поспешила наводить чистоту. Надеюсь, в этот раз меня ни за что не ущипнут, хотя поза располагает: головой вниз, тем самым местом кверху.

  Посетителей было много. Кто-кто смеялся, чокаясь кружками, кто-то похрапывал, уткнувшись в тарелку, кто-то ел молча, кто-то спорил - словом, всё, как обычно.

  Указывать, что и где вытирать, не потребовалось: винное пятно на полу заметила сразу. Битую посуду уже убрали, а Грета меняла скатерть.

  Тихонько, стараясь не беспокоить посетителей, прошмыгнула к столу и принялась за работу.

  Хочешь, не хочешь, а поневоле слушаешь и смотришь по сторонам. Так, скользя взглядом по лицам, заметила примечательную парочку: двух мужчин. Один из них сидел, второй стоял. И на шее у него был ошейник. Самый настоящий, железный, поверх воротника куртки. Рабства в этой стране, вроде, не существовало, поэтому я поневоле не сводила глаз с этой парочки, не забывая драить пол. К счастью, они не замечали столь пристального внимания, а то с этим строго: женщина - сама скромность. А прислуга - скромность вдвойне.

  Да, кому рассказать - без пяти минут дизайнер работает уборщицей! До этого я и профессию продавца считала неподходящей для лица с высшим образованием (ну, почти высшим, один год всего оставался), а теперь с радостью бы встала за прилавок и приветливо улыбалась. И уж точно не носила бы те обноски, которые перепали с барского плеча, то есть от подавальщиц и хозяйки.

  Мужчина в ошейнике стоял ко мне лицом, поэтому сумела хорошо его рассмотреть. Тёмно-рыжий, с вьющимися волосами до плеч, будто у ролевика или певца. И бородка - будто плевок, сбрил бы или отрастил нормальную. Молодой, мой ровесник, наверное. Одет как большинство посетителей, то есть нормально, а не в колготки и шорты. Скромненько так, неприметно.

  У второго видела только спину и руки, но и по ним быстро определила, что деньги у мужчины водились. А, может, и титул. У хозяина таких перстней и вышивки серебряной нитью по воротнику куртки не было. Только что такой важный господин делал в нашем заведении? Оно, конечно, не кабак, тут я не ошиблась. Захаживали к нам бюргеры и состоятельные ремесленники - публика приличная по средневековым меркам. Но тут явно человек иного склада.

  Внезапно поняла, что рыжий смотрит на меня, и тут же уткнулась носом в тряпку. Быстро протёрла пол насухо и поплелась обратно на кухню.

  Спину свербело: не иначе кто-то буравил взглядом. Даже догадываюсь, кто.

  Мысленно сложила пальцы крестом. Только не надо гневных воплей: 'Иранэ!' и очередных объяснений, как себя нужно вести. Они экстремальные: макнут лицом в воду, покажут на булькающую тебя и на зал, снова макнут. То есть молчи и знай своё место. Сейчас, правда, я и на словах понимала, что значит: 'Иранэ, шелон а роста! Ракон сиё, иторисон!'. В переводе на русский: 'Ирина, пошла на кухню! Работай молча, не смотри!'. Забавно, отрицание тут образовывали при помощи приставки 'и'. То есть 'иторисон' - 'не смотреть', а 'рисон' - наоборот, гляди в оба. Когда с головой погружаешься в языковую среду, азы схватываешь быстро.

  Обошлось. Спокойно вылила ведро, прополоскала тряпку и вернулась к посуде.

  Спать, как обычно, легла самой последней. Устроилась в своём углу, свернувшись комочком, и забылась до предрассветного часа.

  Ночью мне снились родители, Даша, Женя, Денис. Милые обычные сценки, только теперь они вызывали умиление. Кажется, я видела нашу старую квартиру с окнами в двор-'колодец', маму с кипой тетрадей, отца, чистящего картошку.

  Даша и Женька сидели на улице, ели мороженое. А Денис... Я просто слышала его голос, не разбирая слов.

  Проснулась раньше срока, когда на кухне ещё царили тишина и полумрак. Перед глазами всё ещё стоял давешний сон.

  Села, обхватив руками колени, и гадала, что сейчас делают родные. Я часто вспоминала о них в первые дни, представляла, как Денька обзванивает всех моих подруг, обшаривает вдоль и поперёк клуб. Потом пишет заявление в полицию. Родителям не говорит, чтобы не расстраивать. Хорошо, что я живу отдельно, а то бы у папы случился инфаркт.

  И теперь я - 'пропавшая без вести'. Висят мои фотографии на стендах 'Их разыскивает милиция', их показывает по ТВ Игорь Кваша. Или Денис мои фото на столбах расклеил? А что, тоже выход. Только, увы, бесполезно: из иномирья в нашу страну никто не заглядывает, разве что та ведьма. Только сомневаюсь, что эта стерва кому-то что-то расскажет.

  Иногда мучили страхи: не заняла ли ведьма моё место? Вдруг никто меня не ищет, а мнимая Ирина Куракина спокойно спит с моим парнем, живёт по моим документам, ходит вместо меня на занятия. А я застряла тут навечно, и ничего сделать не могу. В такие минуты проклинала виновницу своих бед, надеясь, что слово всё-таки материально и работает в других мирах. Надеюсь, ведьме хоть икалось.

  В последнее время мысль о том, что мы поменялись местами, терзала всё больше. Оставалось только гадать, не втянула ли меня та женщина в историю похуже.

  Заснуть опять я всё равно не могла, поэтому встала, сходила за дровами и разожгла плиту. К тому моменту, как пришёл заспанный Йоханес, успела натаскать воды для готовки.

  Повар похвалил, а потом что-то сказал про сегодняшний день. Что, не поняла, но сообразила, что нужно позавтракать, одеться и куда-то идти.

  За завтраком к нам присоединилась семья хозяина и подавальщицы. Они переговаривались между собой, кажется, шутили, а я сидела и слушала, пытаясь пополнить словарный запас. От глаз не укрылось, что все принарядились, не шпыняли меня. Да и еда за одним столом не в местных обычаях. Хозяева отдельно, прислуга отдельно, а поломойки вообще в углу.

  Когда я вымыла тарелки, Йоханес велел одеваться.

  Впервые за три недели я вышла на улицу.

  Дома теперь не казались необычными, а люди - забавными. Сама такая же. Топаю в деревянных калошах, снег топчу. Он уже выпал, красивый такой, искрящийся. У нас такого не бывает: экология не та.

  И дымком пахнет... Нравится мне этот запах! Мороз на время приглушил запах нечистот, так что теперь городок даже мил.

  Утро выдалось солнечное, как в пушкинских строках: 'Мороз и солнце; день чудесный!'. Только 'друг прелестный', то есть я, не дремал, а топал в самом хвосте процессии 'Некого кабана'. Трактир хозяин закрыл. Сначала удивилась, но потом увидела, что ни одна лавка не работает, а людской поток тянется в одну сторону, строго на запад. Все нарядные, улыбающиеся, восторженные. То ли на праздник, то ли на мессу.

  Стараясь не отстать от Йоханеса: в городе я не ориентировалась, потеряюсь, обратную дорогу могу не найти, - протискивалась между стенами домов и боками бюргеров. И наконец увидела цель нашего путешествия - площадь с храмом. Словом, всё как обычно, даже архитектура готическую напоминает, только вместо изображений из Святого писания фигуры королей со свитой и разные звери.

  Разглядывая здание и гадая, какую религию здесь исповедуют, не заметила самого главного. Оно пряталось за фигурами людей и несколько подпортило настроение, напомнив о первом дне пребывания в Галании. Галания - это страна или мир, куда меня занесло. Полагаю, что всё же страна, потому что в ней находится Нурбок. Это город, самый что ни на есть конкретный город, на площади которого я стою. Всё это узнала за завтраком, когда Йоханес пытался объяснить, куда и зачем мы идём.

  Я увлеклась любованием чудесами архитектуры небесной и не обратила внимания на архитектуру земную. А следовало бы!

  Перед храмом сколотили помост и сложили костёр из огромных веток, метра два-три каждая.

  Когда увидела, что сжигать собираются не куклу, как на нашу Масленицу, а живого человека, мне стало дурно.

  Наряд приговорённой к страшной смерти старухи походил на тот, в который меня закинули в этот мир - значит, это кадара. Самая настоящая ведьма. И её действительно сожгут, как на картинке к учебнику шестого класса средней школы. Только тогда инквизиция казалась страшной сказкой, перелистнул и забыл, а тут...

  Невольно попятилась, толкнув какую-то бюргершу. Она выругалась так, что даже я поняла.

  Пара попыток выбраться из толпы не увенчались успехом, и я осталась стоять, где стояла.

  На помост взобрались трое. Двое - в малиновых мантиях, кажется, судейских, а один - в обычном наряде, без шортиков.

  Вокруг - оцепление из солдат. Они ощетинились алебардами в сторону толпы, не позволяя подойти слишком близко. Командовал ими усач в кирасе, гарцевавший на белом коне. М-да, вместо принца - палач.

  Тот, что без мантии, извлёк из-за пазухи нечто и развернул. Это оказался местный аналог фотографии - портрет размером в плакат. С него на зрителей глядела до боли знакомая женщина. Приглядевшись, поняла, что это та самая ведьма, виновница всех моих бед. Только на рисунке она получилась чем-то похожей на меня... А вот это плохо! И, кажется, я понимаю, зачем ей понадобилось убегать отсюда. Кадар тут убивают и жгут. Ой, как мне повезло, что провалилась тогда в нору! Иначе бы план ведьмы сработал, и меня бы прирезали вместо неё.

Назад Дальше