- Извиняйте, ваша милость, - незнакомец, по-прежнему сидя, склонил голову. - Знал бы, что песни любы, сказал.
- А ну, теперь на пару давайте-ка, порадуйте старика еще чем-нибудь грустным.
Кто-то поддакнул, кто-то рассмеялся. Мужчина поднялся, а Илонку подтолкнули так, что она едва в него не врезалась.
- Давайте вместе! - раздались крики.
Сильная горячая рука нащупала и сжала ее пальцы. Его рука. Илонку охватил жар, дыхание сперло, сердце заколотилось, как безумное. Она слышала только стук крови в висках, а человеческие голоса не различала. Ей сейчас и слова не выдавить, какая уж тут песня!
Илонка очнулась, лишь услышав вторую фразу: "Не узнать мне дороги твоей, никогда мне по ней не пройти..."
Сглотнула, набрала побольше воздуха и присоединилась. Ее и незнакомца голоса сплелись так же, как до этого руки.
Последние слова: "Лэй-ла-лу-ла-лэй, никогда не вернусь я с полей".
Музыка смолкла. Люди тоже несколько мгновений молчали. Потом скрипки и тарогато взрезали тишину чем-то веселым и яростным. Теперь наваждению конец. Сейчас незнакомец выпустит ее руку и уйдет. Илонку охватило щемящее чувство ускользающего счастья. Вроде вот она - радость, но миг - и ее не станет. Не удержать и не вернуть. Так может, не мучить себя и уйти первой?
Она попыталась высвободить руку, но незнакомец вместо того, чтобы отпустить, еще крепче сжал ее пальцы.
- Не уходи, - прошептал он.
Несмотря на шум праздника, она расслышала шепот, но едва поверила своим ушам.
- Не уходи, Илонка, - из его уст имя прозвучало, как музыка. - Потанцуй со мной.
Не иначе, это ей снится. И свадьба, и черноволосый красавец, приглашающий - о, чудо! - танцевать.
- Что? Я тебя даже не знаю. Кто ты вообще такой?!
Она намеренно заговорила грубо, изображая негодование. Правда, возмущенный взгляд пропал втуне: мужчина не обратил на него внимания - смотрел куда-то поверх ее плеча. Ну и что, зато слышал резкость в голосе. Пусть думает, будто Илонка - злобная ведьма. Кому-кому, а этому не позволено ее жалеть. Он - не Гиозо, с которым она знакома с детства.
Незнакомец, кажется, слегка растерялся, пожал плечами, но все-таки ответил:
- Да так... никто. Гончар. Яноро меня называют. Здесь всего третий день. Никого толком не знаю. Не злись. Если у тебя есть дружок или жених... так и скажи.
Жених? Да он что, издевается? Что этому Яноро вообще от нее нужно?
Она собиралась сказать еще что-нибудь недоброе, но гончар отпустил ее и шагнул в сторону, случайно или намеренно толкнув плечом. От неожиданности Илонка вскрикнула, и Яноро остановился. Зачем-то пошарил рукой в воздухе и сказал:
- Извини. Я... не очень хорошо вижу, - он горько усмехнулся и выругался: - Сучье племя! Да я вообще ничего не вижу! Проклятье... Тебе и впрямь слепец ни к чему.
Вот все и объяснилось. Илонка не знала, то ли плакать, то ли смеяться над нелепой случайностью. Она-то гадала, почему Яноро смотрел на нее. А оказалось, он вообще никуда не смотрел. Разве что в черноту.
- Как же ты собирался танцевать, если ничего не видишь? - пробормотала она, чтобы хоть что-то сказать и не дать ему уйти.
- Звуки, запахи... и воздух - он движется. Я чувствую людей, животных, деревья. И все остальное тоже. Сложно объяснить... Иногда такое "зрение" подводит. Когда злюсь... Но обычно я никого с ног не сбиваю.
Он сказал: "злюсь"? На нее, Илонку?
- Ну, раз так, айда плясать! - она улыбнулась, потом вспомнила, что улыбку он не видит, и хихикнула.
- Илонка, - ее имя снова прозвучало как музыка, - вот только жалеть меня не надо.
Ну и забава - друг друга в жалости подозревать. Яноро, глядя мимо Илонки, попрощался и отвернулся. Сейчас уйдет.
- Да стой же ты! - она схватила его за руку. - Я не из жалости... Я сначала-то злыдней себя показала потому... потому...- она замялась, выдумывая подходящую причину: настоящую открывать не хотелось. И выдумала: - Просто ты пялился на меня всю песню... ну, то есть я думала, что пялился. Боялась, болтать начнут. Вот и... Пойдем же!
Яноро, откинув голову, рассмеялся. Обхватил за талию, прижал Илонку к себе и закружил. Как же было ей сладко, и стыдно за свою радость, и страшно, что красавец окажется сном. Или же ему расскажут об ее уродстве.
***
Яноро ворочался на сеновале. Уснуть мешал то ли громогласный храп старика Пети, то ли до сих пор звучащий в ушах голос Илонки - ласковый, шелковистый, как южная ночь. Когда услышал, по спине пробежала горячая дрожь. Уже тогда захотелось сжать певунью в объятьях. Потом ее рука оказалась в его руке, а запах - женский, пряный - защекотал ноздри, и желание стало непреодолимым. Ни одна девка еще не волновала так сильно, а ведь он знал их не так уж и мало. Даже ослепнув, находил подружек - им нравилась его внешность.
Увидеть бы певунью! В голове рисовалась девица, чем-то напоминавшая сестру. После танца Яноро назвал Илонку красавицей, а она смутилась и сказала, что не очень красива. Может и так, или это обычное кокетство.
Сегодня Яноро впервые со дня, как ослеп, ощутил себя живым. Появилась надежда вернуть радость, а не прозябать, жалея себя. Он сделает все возможное и, несмотря ни на что, станет счастливым. К тому же, прошел почти год. Невыносимый, темный, пустой год. Как часто думал о смерти, как больно было осознавать, что он - калека, висящий у сестры на шее. Правда, убить себя все же не решился. Талэйте так и не открыл, почему лишился зрения. Сказал, что получил сильный удар по голове.
Тогда, вернувшись в родную деревню, в пустующий после смерти родителей дом, он неделю с лишним провалялся в кровати. Почти все время спал, почти ничего не ел. Талэйта беспокоилась, пыталась его расшевелить, говорила, что пойдет в пряхи, ткачихи, а то и в прачки. От ее слов становилось только хуже. Сестра не должна трудиться у чужих людей! Яноро убеждал ее вернуться к тетке, но Талэйта не хотела бросать брата. Тогда он и встал с постели. Появился смысл: сделать так, чтобы сестре не пришлось работать. Денег, заработанных в наемниках, пока хватало, но рано или поздно они закончатся.
Яноро попробовал делать стрелы, но выходило сущее уродство, не пригодное ни к бою, ни к охоте. Это он понял по неуверенному, полному жалости голосу сестры.
- Ну... в этот раз получше... мне кажется... уже почти...
Талэйта не умела притворяться. После ее слов Яноро ломал древки и уходил из дома. Взять палку, чтобы ощупывать дорогу, не позволяла глупая гордость. Яноро то и дело спотыкался, налетал на людей и огрызался, когда они пытались ему помочь или посочувствовать. Подумать только: не так давно он был удачливым главой наемников! А кем стал? Калекой.
Постепенно он привык не видеть. Обострились слух и обоняние, а пальцы обрели небывалую чувствительность. Тогда же Яноро обнаружил, что звуки - цветные.
Шорох шагов - желтый. Но не как подсолнух, а как песок. Слабый ветер - серо-голубой, а ураганный - темно-синий. Набегающие на берег речные волны золотые, цвета солнца. Кудахтанье кур - красное, блеяние овец - бурое. А речь у всех людей разная - от прозрачной до густо-черной.
Спустя два месяца после того, как ослеп, Яноро вспомнил об отце. Тот тоже был наемником, но не таким удачливым, и в глухое время промышлял горшками да кувшинами. Яноро попросил сестру найти старый гончарный круг. Она отыскала, а он накопал на берегу глины.
Сначала посуда получалась столь же уродливой, как стрелы, но рыжее жужжание и влажная глина, ласкающая пальцы, успокаивали. В конце концов, с круга начало сходить нечто сносное. По крайней мере, так утверждала Талэйта, и на этот раз не врала. Сестренка помогала обжигать горшки в печи, а потом шла с ними на ярмарку. Удивительно, но их брали. Там же, на ярмарке, сестра познакомилась с мещанином из Кечи - близлежащего городка - и скоро тот пришел свататься. Яноро понравился голос жениха и то, что он говорил - из его слов следовало, что рядом с ним нищета Талэйте не грозит.
Отгремела свадьба, и сестра уехала. Уговаривала брата отправиться с ними: мол, у Барто дом большой. Яноро отказался. Горшки и кувшины помогут ему не помереть с голоду. Правда, справляться по хозяйству без Талэйты будет сложно, но лучше так, чем зависеть от милости ее мужа.
Сестра упросила соседку помогать Яноро, и та помогала. Вот только его в родной деревне ничто больше не держало. Оставаться здесь, где все знали его прежнего, стало невыносимым. Яноро продал дом и ушел. Можно сказать: куда глаза глядят. Да только они никуда не глядели. Потому отправился, куда ноги ведут. А что случится в дороге, неважно - хоть смерть.
Он шел то пешком, то напрашивался в проезжающие мимо крестьянские телеги. С одним из мужиков разговорился. Тот рассказал, что возвращается с городской ярмарки в имение барона. Обещал похлопотать, чтобы Яноро позволили там остаться.
Так он и оказался в поместье Шандора Сабо. Сначала не думал задерживаться надолго. Раз жизнь не радует, то лучше провести ее в поисках лучшей доли: либо найти, либо сдохнуть.
Кто бы мог подумать, что удача ждет его здесь, и что имя ей - Илонка. Даже не верится, что всего одна встреча с ней принесла столько радости. Переливы ее голоса растворяли в себе, проникали в кровь и будто бы возвращали зрение. Она пела, потом говорила, а у него перед глазами проносились лесная тропинка, усеянное раковинами побережье, костер в степи, залитая летним солнцем луговина, покрытые снегом верхушки елей. А в небе реяли птицы, на земле колосился ячмень, и черноглазая девка, обнаженная, наглая, купалась в нем. Наваждение, не иначе.
Не разочароваться бы только... Она так и не сказала, есть ли у нее дружок. Даже если нет, это еще не значит, что ей нужен слепец, перед которым даже новым нарядом не похвастать.
***
Илонка поднялась в прекрасном настроении. Даром, что гуляла полночи, а потом долго не могла заснуть: мешало сладкое смятение. Она тщательно причесалась, достала из сундука, стоящего в углу крохотной комнатушки, одно из самых красивых платьев и надела. Тут же хихикнула. Какая она глупая! Он же все равно не увидит. Ну и ладно. Хорошо, что не увидит.
Задвинула холщовую занавеску, скрывая кровать, и наскоро перекусила вчерашним хлебом и молоком. Подошла к ткацкому станку, заправленному тонкими синими нитями. Илонка гордилась, что ей доверяют ткать из дорогущей шелковой пряжи. А все потому, что она - одна из лучших мастериц в имении.
Поправив грузики, сняла челнок с крючка и протащила через зев. Теперь подбить уток, переместить ремизку, снова подбить и повторить все сначала. Руки выполняли привычную работу, а мысли блуждали в давешней ночи. Хотелось петь, и Илонка пела. То грустные тягучие песни, то развеселые прибаутки.
Незаметно время подползло к полудню. Обед, потом вновь работа и песни. К закату ткань была почти готова. Завтра утром закончит и отнесет в замок. Сейчас же можно поесть, но почему-то не хочется. Лучше присесть на крыльцо, полюбоваться закатом и помечтать.
Она открыла дверь и вскрикнула. У входа стоял Яноро.
- Здравствуй, - сказал он. - Думал постучать, да ты пела. Прерывать не хотел. Заслушался, - он усмехнулся и добавил: - Сладкоголосая ты.
- З-зачем... постучать?
- А что, незачем? Ладно, без стука буду входить, раз позволяешь, - кажется, он ее просто дразнил, но к щекам Илонки все равно прихлынул жар.
- Нет... нельзя так... нехорошо... - бестолковое бормотание, но ничего другого в голову не лезло.
- Идем, - он протянул в ее сторону открытую ладонь. - В поле. Ты на закат посмотришь, а я птиц послушаю. И тебя.
Казалось, Яноро не сомневался, что она пойдет с ним. И правильно не сомневался. Разве осмелится она перечить темноволосой мечте?
Илонка молча подошла и вложила свою руку в его. Кое-кто из возвращавшихся с виноградников крестьян косился в их сторону, ну и ладно. Пропади пропадом все сплетники, когда она так счастлива, что хочется летать!
Илонка подсказывала Яноро дорогу, но он и сам неплохо ее чувствовал. Лишь несколько раз споткнулся.
Поле. Красным золотом волновалась рожь, полыхал порыжевший солнечный диск, чирикали птахи, с отдаленных лугов доносился гул пастушьего рожка и коровье мычание. Где-то поодаль крестьяне затянули песню. Влажное тепло, исходящее от земли, спорило с посвежевшим к вечеру воздухом. Руки Яноро сомкнулись на талии Илонки, увлекли в высокие колосья, его лицо зарылось в ее волосы. А она пошевелиться не могла от незнакомой истомы.
- Скажи, ведь у тебя нет дружка? - спросил он.
Она замотала головой, потом поняла, как это глупо, и прошептала:
- Нет...
- Теперь есть. Теперь моей будешь.
Снова эта власть в голосе. В пору бы возмутиться, а ей хочется смеяться и целовать, и любить... Да что же это такое?! Неужели и она - даже она! - может быть "чьей-то"?
Он гладил ее по лицу, целовал губы, потом его рука сползла на ее грудь, попыталась справиться с завязками и...
- Нет! - крикнула Илонка и отстранилась. - Если так, ищи себе другую девку, посговорчивее!
Какой бы она ни была, но гулящей не станет. Или все-таки станет? Для кого себя хранить-то? А что если сейчас Яноро послушает ее и уйдет?
Он не ушел. Рассмеялся и сказал:
- Вот значит как? Ну и леший с тобой! Придется тогда на тебе жениться.
Она решила, что ослышалась, потому переспросила:
- Что?
- Женюсь, говорю, - он помолчал и спросил: - Или ты против?
В словах Яноро ей почудились нотки неуверенности и затаенная надежда. Он что, боится отказа? Но Илонка не может и не хочет отказывать. Только как бы завистливая нечисть не спросила с нее потом за незаслуженное счастье.
- Вот так сразу... Мы же только вчера... Ты же меня совсем не знаешь, - пролепетала Илонка. - А я тебя.
- Мне хватает того, что я узнал. А ты спрашивай, что хочешь.
- Ты... ты ведь не всегда был гончаром, да?
- Догадливая.... Конечно, не всегда. Только когда ослеп, пришлось.
- А раньше?
- Людей убивал. Веришь?
Ну зачем он ее пугает? Хотел, чтобы она, не расспрашивая, замуж пошла? Наверное. А она, бестолковая, начала вопросы задавать, вот он и мстит ей за дурость.
- Не верю.
- Зря. Наемником я был. Водил отряд лучников.
Вот почему он отличается от крестьян и статью, и повадками. Вот откуда эта решительность в его голосе.
- Ну что, согласна? - спросил Яноро.
- Я... да.
Он прижал ее к себе и выдохнул:
- Хорошая моя!
Встал, потянул Илонку за собой и, обняв, закружил так, что ее ноги оторвались от земли.
- Ой да девка меня к ложу не пускает, - пел Яноро, - так я факел возьму, ее хижину спалю, а девку к себе в ложе заберу!
Илонка смеялась, Яноро хохотал. Потом снова целовал и дразнил очередной бесстыжей песенкой. Казалось, будто они одни в мире. Даже птицы умолкли и рожь затихла. Только пастушьи дудки все еще звучали вдали, подпевая жениху.
***
Вот ведь надумал, дивился Яноро, проводив Илонку. Чтобы он, да женился?! Нет, вообще-то он собирался, но "когда-нибудь потом". А тут вдруг слова взяли и слетели с губ. Если бы это была не Илонка, а другая девка, уболтал бы ее и всего делов. Певунью же обижать не хотелось. Наоборот: порадовать, защитить, приголубить. Что ли это и есть любовь?
Едва смог отпустить Илонку домой. Так бы и стоял там, в поле, лаская нежную кожу, вдыхая теплый, живой аромат, теребя шелковистые косы, прижимая к себе желанное тело.
А почему бы и впрямь не жениться? Тем более на ней - вернувшей его к жизни. Яноро счастливо засмеялся, входя в мастерскую, и не ответил, когда старший гончар проворчал из угла: "Чего развеселился? Спать давай, ночь на дворе".
***
Яноро не обманул. На следующий день пришел сватать Илонку у деда - родители-то ее уже давно к предкам ушли. Тот не отказал. Еще бы! Наверняка думал, что никогда внучку замуж не выдаст.