Но его душа была душой ушедшего от мира.
Однако предсмертный взгляд матери стоял перед его глазами и звал в мир, на деяние невозможное и немыслимое. Он должен отмстить, должен, должен, должен.
Через две недели после похорон Альбино решился поговорить с братом Гауденцием. Келарь нравился ему спокойной рассудительностью и всегдашним покоем духа. Совет брата, надеялся он, укрепит его, вразумит и наставит.
Они встретились в саду на вечерней заре, Альбино рассказал обо всём, что мучило его. Гауденций выслушал своего молодого собрата спокойно и безмятежно, порой поднимая на него тёмно-карие глаза и тут же опуская их в землю, а выслушав всё — погрузился в долгое молчание.
— Как мне быть? Я есть не могу, я спать не могу, я молиться не могу. И простить не могу.
Келарь вздохнул.
— Бог велит нам прощать обиды, Альбино, но это преступление. Преступлений Бог прощать не велит. В другие времена ты мог бы воззвать к закону, но сейчас закон в руках убийц. Однако послать тебя мстить, брат мой, это значит просто послать на смерть.
Келарь помрачнел и долго смотрел на серые облака, окутывавшие пеленой последние закатные лучи. На налетевшем невесть откуда ветру затрепетали и стали осыпаться розовым снегом цветущие ветви миндаля. Гауденций стряхнул их с рукава и неожиданно проронил тоном отрешённым и безрадостным:
— Похоть и мерзость, а всё с чего? Чад попойки, толстые губы злословящего развратника, дурные замыслы, греховные поступки — и вот разгорается война между семьями, в ход идут ножи. Тебя оскорбили, ты убиваешь, потом убивают тебя, вскоре ненависть пускает корни, сыновей баюкают в гробах дедов, и целые поколения вырастают из чёрной земли, унавоженной отцовским прахом, как зубы дракона, с мечами в руках. — Гауденций с тоской поднял глаза на Альбино, — но ты, ты, Альбино? Сердце моё потянулось к тебе, едва я увидел тебя. Одна твоя улыбка умиротворяет любой гнев. Опомнись. Принцип «око за око» сделает весь мир слепым. Ты рождён ангелом, а не палачом.
Альбино растрогали душевные слова брата, но он покачал головой.
— Иногда и ангелы берут в руки меч, Гауденций.
— Ну, это только при конце света.
— У каждого свой Апокалипсис.
— Бог — мститель и Он воздаст.
— «Если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть», — с досадой пробормотал Альбино слова книги Исхода, — этого тоже никто не отменял. Это не отмщение, это возмездие.
Гауденций бросил печальный взгляд на собрата, увидел его решимость, помрачнел, несколько минут размышлял, потом через силу со вздохом проговорил:
— Ладно, будь по-твоему. Запомни имя — Анна Фантони. Найдёшь её на улице Сан-Пьетро, у старой церкви святого Августина, примерно в четверти мили к югу от Кампо. Это в Черепашьей контраде. Остановишься у неё.
Альбино растерялся.
— Но я не могу остановиться у женщины.
Гауденций досадливо хмыкнул и со скрытой издёвкой проговорил:
— Для монаха сие похвально, но для мстителя излишняя разборчивость смешна и может выдать. В Сиене человек, шарахающийся от вина, притонов разврата и от женщин, так же странен, как девственница в блудилище. Что до Анны, в миру я — Джильберто Фантони, это моя мать, ей под семьдесят. Назови моё имя, и она приютит тебя. Запомни ещё два имени — Элиджео Арминелли и Камилло Тонди. Я не видел их много лет. Один был писцом в книгохранилище Пандольфо Петруччи, второй тогда же работал секретарём у Пикколомини. Не знаю, что с ними стало, но если встретишь их, приглядись, может, кто-то из них поможет тебе. Тогда, в юности моей, это были порядочные люди. Постарайся пристроиться в библиотеку или секретарём к какому-нибудь духовному лицу.
Гауденций вздохнул, помолчал, потом решительно проронил:
— И ещё. Франческо Фантони. Мой родной братец. Чёртов шут, посмешище сиенской знати, распутник и пьянчуга, позор рода. Мать жалуется в каждом письме. Но если выхода не будет, вспомни и о нём. Не всё же он пропил, надеюсь… — Альбино заметил, как потемнел и насупился Гауденций. — Ещё помни, что недоверчивость бывает пороком глупца, а доверчивость — слабостью умного. Равный порок — верить всем и не доверять никому, только первый благороднее, а второй — безопаснее. Не торопись. Смотри, слушай, наблюдай. Я буду молиться о тебе, брат мой.
Глава I. Гаер с улицы Сан-Пьетро
Сиена ещё спала под покровом мутных серых облаков, обещавших дождливый и пасмурный день, когда Альбино, накануне отпущенный аббатом Алоизием по семейным делам в город, уже добрался до предместья. Ничто здесь не изменилось за годы его отсутствия: дома цвета корицы, шоколадные черепичные крыши, квадраты темных окон и кое-где у порогов домов знати тускло чадящие факелы, силящиеся разогнать утренний туман. Улицы были ещё пусты, и шаги Альбино гулко отдавались в узких проулках под сводами арочных перекрытий.
Они с Гауденцием решили, что ему проще называться в Сиене своим привычным монашеским именем, которого там никто не знал, а вот фамилию Альбино выбрал их флорентинского родственника — Джанфранко Кьяндарони, близкую семье Буонаромеи, но в Сиене неизвестную. Сейчас он шёл по предместью и бормотал про себя: «Альбино Кьяндарони, Альбино Кьяндарони», стремясь сделать это имя привычным и родным для себя.
Он знал эти улицы с детства и легко нашёл старую церковь святого Августина. Сиена медленно просыпалась. Горожане выползали на балконы, мелькали в окнах. Спросив у встречного торговца зеленью дом Анны Фантони, Альбино быстро разыскал её жилище: уютный дворик, увитый побегами винограда, успевшего оплести стены и теперь, вившегося, ощупывая перила молодыми нежными усиками, по лестнице входа.
Альбино осторожно постучал, услышал внутри дома уверенные шаги. Дверь распахнулась. Было заметно, что стоявшая на пороге пожилая женщина нисколько не обеспокоена и ничуть не боится нежданного гостя, её тёмные глаза, умные и ясные, смотрели в упор и словно вопрошали, что надо пришедшему в этот ранний час в её дом без приглашения?
Альбино поклонился, стараясь улыбнуться женщине как матери.
— Мне неловко вторгаться в ваше жилище в столь ранний час, но я принёс вам письмо от вашего сына Гауденция.
Он произнёс волшебные слова. Лицо женщины, напряжённое и вопрошающее, тотчас смягчилось, радушная улыбка омолодила старческое лицо. Его тут же пригласили в дом, усадили на лучшее место и предложили вина. Пока монна Фантони читала протянутый им пергамент, Альбино незаметно огляделся. Обстановка в доме была не роскошной, но всё говорило о достатке. Женщина явно ни в чём не нуждалась, хоть и не была склонна к бережливости: дорогие книги лежали на полу, добротные вещи — небрежно висели на перекладине и частью были свалены на ложе, в подсвечниках стояло несколько дорогих восковых свечей, и на них тоже вовсе не экономили.
Монна Фантони тем временем прочла письмо.
— Джильберто называет вас другом и просит помочь с жильём. Комната наверху свободна, и я охотно предоставлю её вам, но… — она умолкла.
— Я заплачу за постой, — торопливо отозвался Альбино, полагая, что она намекает именно на это.
— Я ещё не прошу подаяние, — в голосе монны Анны мелькнула усмешка, — и друзья сына для меня гости. Но Джильберто говорит, что вам нужны тишина и покой для учёных занятий. Не мог же он не понимать, что… — женщина замялась и не договорила.
В эту минуту дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мужчина лет тридцати с явными следами похмелья на лице. У него были такие же карие, как у Гауденция и монны Анны, глаза, но не блиставшие ясностью, а, напротив, обведённые дымной тенью и чуть осоловевшие. Стройный и очень тонкий в кости, он, пожалуй, был изящным, хоть недоброжелатель обозвал бы его тощим. На фоне чёрного, стягивающего талию колета выделялись руки с длинными пальцами и худыми запястьями. С правого плеча до левого бедра пролегал ремень, притороченный к кожаному, миланской работы чехлу, в котором за спиной пришедшего угадывался гриф не то гитары, не то лютни, а к поясу крепился маленький, едва на длину ладони, тонкий кинжал из Беллуно в дорогих, тоже миланской тиснёной кожи, ножнах.
— Франчо! — монна Анна явно не обрадовалась гостю, голос её зазвенел гневом. — Опять напился? Снова девки да блудилища? Зачем ты явился? Чего тебе надо? Позорить меня?
Альбино понял, что это и есть брат Гауденция Франческо, коего тот рекомендовал как позор рода Фантони, однако было незаметно, чтобы слова матери хоть на волос смутили непутёвого сынка. Он, как ярмарочный Бригелла, сложил руки и развёл их в комическом жесте.
— Ошибаешься, матушка, я зашёл всего лишь попросить кружку отвара ячменного солода, что хранится в кухонном погребе. Неужто же ты откажешь твоему страждущему сыну, распятому злой жаждой, в столь ничтожной просьбе, в глотке пива? — голос его был мелодичен, но некоторые слова Фантони выговаривал неясно.
Монна Фантони на глазах постарела.
— Как же мне надоели твои вечные попойки! Одно и то же, каждый день одно и то же! Девки да вино разве доведут до добра? Погоди вот, подхватишь галльскую заразу, будешь знать!
— Какие девки, матушка? — изумился Франческо.
Он быстрым жестом снял со спины чехол, расстегнул его и отбросил, в руках же у него возникла гитара, он нервными пальцами пробежал по струнам, явив слуху чистейшую мелодию тарантеллы, и вдруг шутовски загорланил, вертясь и пританцовывая:
— Когда умру я, кравчий мой,
Ты к дьяволу пошли обедни,
Туда же — девки вздох последний
С её притворною слезой.
Вода — не больше — слезы милой.
Откройте бочку вы, друзья,
Да спойте хором над могилой, —
Вам подтяну из гроба я!
Альбино удивился. Где бы ни учился петь мессир Фантони, он делал честь своему учителю, голос его, неожиданно мощный в столь худощавом теле, удивлял. Певец легко брал как верхние теноровые ноты, так и нижние баритональные. К тому же, несмотря явные признаки вчерашней попойки, Фантони явно был прирождённым танцором: двигался он странно легко, казался невесомым, как некий бес, молниеносно то исчезал, то появлялся спустя мгновение уже в другом месте. Монах заворожённо следил за ногами Франческо, поражаясь выделываемым па и изумляясь, и вдруг поймал себя на странном ощущении: предупреждённый Гауденцием о порочности этого человека, он, несмотря на откровенно грешный образ жизни Фантони, Бог весть почему почувствовал к нему тёплую живую симпатию.
Монна же Фантони, едва дослушав рулады сынка, упёрла руки в бока.
— Потаскун бесстыжий, вертопрах, горлодёр, баба, тень изнеженного развратника! Посмотрите-ка на это воплощённое похмелье после оргии, на эти круги под глазами, на руки, которым впору держать только женский веер! Позор моих седин! Срам моего дома! — однако, разразившись этой гневной тирадой, как судья — приговором, монна Анна всё же велела кухарке принести сыну пива, сама же в досаде вышла из комнаты.
Пиво появилось быстро, породив у Альбино подозрение, что служанка, не раз присутствуя при подобных сценах, едва заслышав голос мессира Франческо, сразу же направилась в подвал. И едва живительная влага оросила пересохшее горло певца, он обратил свой взор, ставший куда более осмысленным, на гостя матери и несколько мгновений пристально его разглядывал. В глазах его отчего-то промелькнула странная тоска, лицо на миг точно исказилось судорогой, но она тут же сменилась насмешкой.
— К нам в дом пожаловал монах? — осведомился он у Альбино, и голос его зазвучал отчётливей, хоть и глуше. — Такое выражение глаз я уже видал и не раз — у своего братца Джильберто. О, как оно мне знакомо! — скривил нос Франческо. — Эти глаза словно говорят: «Что мне за дело до ваших грязных мерзостей и пустых забот, бунтов черни и вечных убийств в тёмных проулках, я не желаю видеть пучины насилия и зла, что охватила мир, отойдите, греховодники, не пачкайте своими грязными руками мои белые ризы…» — и Франческо мелкими шажками прошёлся по комнате с выражением отрешённости на лице, которое, однако, гораздо больше походило на физиономию чистюли, унюхавшего вонь нужника на заднем дворе.
— Я несколько лет работал секретарём мессира Джанфранко Кьяндарони, архивариуса во Флоренции, я его племянник, — с незлобивой улыбкой ответил Альбино, подивившись про себя прозорливости братца Гауденция, — уединённые занятия среди книг, думаю, и породили то выражение отрешённости от мирского, что показалось вам монашеским. Я всего лишь бедный любитель книг.
— И что же привело вас к нам — с таким-то флорентинским выговором?
Выговор у Альбино подлинно был не сиенским: его воспитывала старая нянька-флорентинка. Он снова улыбнулся.
— Я хотел бы получить в городе место секретаря или помощника библиотекаря.
На несколько мгновений оба замерли друг против друга. Альбино вблизи разглядел, что Франческо Фантони хоть и худ, но широк в плечах и жилист, на виске его чуть выделялись две крохотные оспинки, глаза цвета диких каштанов смотрели насмешливо и внимательно. Лицо этого мужчины даже в похмелье несло печать странного обаяния, меланхоличного и умного, настолько умного, что Альбино невольно подумал, что тот видит его насквозь. Отметил монах и одежду Фантони: очень дорогую рубашку венецианского полотна, темно-вишнёвый генуэзский бархат штанов, тиснёную кожу высоких, явно сделанных на заказ сапог и чёрный короткий плащ с модным двойным воротником. Мессир Фантони был щёголем.
Удивило и то, что Франческо, вначале показавшийся невысоким и хрупким, теперь, стоя рядом, смотрел на монаха сверху вниз, и роста, стало быть, был порядочного.
Взгляд же Франческо, казалось, хотел проникнуть в душу Альбино, был пристален и настойчив, но вскоре братец Гауденция опустил глаза и неожиданно вежливо проронил, что его имя Франческо Фантони, он вертопрах и фигляр, мужчины Сиены называют его пустомелей и гаером, а что касается женщин, то они слишком благопристойны, чтобы произносить его имя вслух.
— Меня зовут Альбино Кьяндарони, — склонил голову перед Франческо Альбино, — и надеюсь, что я, в отличие от сиенцев, буду придерживаться о вас совсем иного мнения.
— С чего бы это? — удивился Фантони, не сводя с него пристального взгляда. — Надо ценить устойчивую репутацию. Если я стяжал лавры распутника, сводни, пьяницы и шута горохового, зачем же отказываться от заслуженной славы? Изменись я, могут сказать, что я непостоянен и переменчив, как женщина, или, что ещё хуже, заподозрят, что я ношу маску. А разве честные люди носят маски? — Фантони покачал головой. — Грим — дело актёрское, честный же человек лжёт, не гримируясь! — кривляка подмигнул Альбино, и тот отметил, что в глазах Франческо уже совсем не заметно хмеля, а вот непонятная тоска проступила явственней.
Фантони отвернулся, уложил инструмент в чехол, снова повесил гитару за спину, потом неожиданно чмокнул в щеку вернувшуюся в комнату мать, да так, что та не успела уклониться, переступил порог и исчез, не прощаясь.
Монна Анна вздохнула и обернулась к Альбино.
— Если вашему уединению не помешают вечные вопли этого мерзавца, можете вселиться в комнату наверху.
Альбино покачал головой и улыбнулся.
— Мне кажется, вы чрезмерно строги к сыну, монна Анна. Мессир Франческо очень умный человек.
Монна Фантони польщённо усмехнулась, потом досадливо хмыкнула.
— Мозгами-то его, что и говорить, Бог не обидел, да что толку-то? Крутится вокруг этих богатеев, лебезит да угождает, нет, чтобы своё достоинство помнить!
— Но ведь он так молод, что в этом дурного? — вступился за Франческо монах.
Монна Фантони болезненно скривилась, точно от зубной боли.
— Да то, что забавы-то нешуточные у этой знати. Вон сынок мессира Турамини недавно в окрестностях Поджибонси с лошади свалился да шею сломал, только что похоронили. — Монна Анна помрачнела и вздохнула. — А у семейства Миньявелли наследник рода Джулио спустя неделю погиб по неосторожности, с лестницы упал. — Она испуганно перекрестилась. — Так и этого мало. Один из друзей господина Петруччи, мессир Ланди, тоже сына намедни потерял, — лицо женщины совсем потемнело. — На охоте на уток пропал, словно и не было его вовсе! Три дня искали, всё попусту. А что, если с этим шутником что-нибудь случится?