Вика и Валерия, дорогие, спасибо за Вашу поэзию, она потрясающая!
Люблю вас, девочки!
Все персонажи вымышлены, все совпадения – совершенно случайны.
Часть первая. Жизнь.
Проходили глаголы: to teach, а потом to learn.
За окном загорался пожаром могучий клен.
Мы учились любить, мы учили других любить,
собирали в лесах землянику и волчью сыть,
колдовали над чашечкой чая: жасмин, ваниль...
Со старинных диковинных книжек сдували пыль,
убегали под вечер на берег — смотреть закат
и гадать, чьи же песни порою в волнах звенят.
Мы играли, как дети. Мы были тогда детьми.
"Мне не страшно, ты только... за руку меня возьми".
Проходили глаголы: to leave, а потом to stay.
Зажигали фонарь, чтоб в ночи ожидать вестей.
Только ящик почтовый был пуст, телефон молчал,
а фонарь все светил, заливая огнем причал.
Корабли уходили, взрезая собой волну,
оставляя пустынную пристань совсем одну.
Мы к утру возвращались в наш милый уютный дом,
что со скрипом своих половиц нас встречал теплом.
Не дождавшись вестей, мы мечтали однажды вдруг
улететь, убежать, разрывая привычный круг,
к горизонту уплыть, взять отчаянный, новый курс...
"Ты расстроишься, если однажды я не вернусь?
(Ты ведь в ы ж и в е ш ь, если однажды я не вернусь?...)".
Проходили глаголы: to love, а потом to hate.
Мы мечтали увидеть Канаду, Непал, Кувейт...
Что осталось от нас, и куда все исчезло вдруг?
На замену любви — безнадежность, дрожанье рук
и тяжелая ноша — усталость от горьких дней.
Не спрошу тебя больше о той, что теперь родней
и дороже меня. А на море бушует шторм,
и ветра сотрясают наш брошенный милый дом.
Одиночество, память, молчание и тоска.
"Удивляюсь — она мне как ты... ну, почти... близка".
Проходили однажды с тобою приставку re-,
но ее не нашли мы в потрепанном словаре.
Так уж вышло, нам больше уже не начать с нуля.
А в объятиях волн засыпает в ночи земля,
и ее безмятежные сны сторожит луна.
А в груди моей рвется со звоном глухим струна.
И, лишенная музыки, еле могу дышать,
созерцая зеркально-стальную морскую гладь.
Надо мной направляет свой луч в темноту маяк.
"Как вернуть все обратно?" — "Пожалуй, уже никак".
Проходили глаголы: to die.
А потом — to live.
Просто ветер у моря отчаянно говорлив,
просто море способно любую лечить печаль.
Мне не жаль нашей прежней любви. Мне уже не жаль.
Осторожные волны сплетают судьбы канву.
"Я ведь думала, знаешь, умру.
А теперь — живу".
Валерия Гусева (Бореалис) (с)
Осень 2001 года.
- Все так плохо? – спросила Наташа у одноклассницы – тихой девочки, вечно задумчивой.
В ответ Юля кивнула. По натуре она была немногословной, а сегодня вообще только кивала на вопросы подруги.
Они находились в классе, ели булку одну на двоих, пока остальные дети носились по коридору – большая перемена, раздолье.
- Переходи к нам в Центр жить, - очень серьезно предложила Наталья. – Поговори с Любовью Петровной, она все устроит, - последние слова девочка проговорила подруге на ухо шепотом и скосила глаза в сторону классного руководителя, что как раз зашла в класс нагруженная колбами и пробирками. Женщина глянула мельком на учениц и направилась прямиком в препараторскую.
- Думаешь, так просто? – со скептицизмом протянула Юля, впервые подав голос за всю беседу, но посмотрела вслед классному руководителю с надеждой. – Хотя, что я теряю. Спасибо, Наташа.
Спустя некоторое время после осенних каникул утомленная олимпиадами и бесконечными поездками с учениками по картинным галереям, Любовь Петровна обновляла пометки на инвентаре и мечтала о куда более долгом отдыхе, нежели жалкие пару деньков. Лето так быстро минуло, не успела толком насладиться – все дела, дела. Вытянуться бы на пляже – думала женщина, накрыть лицо старой соломенной шляпой и уснуть под мерный шелест волн. И чтоб косточки старые насквозь прогрелись солнышком. Глядишь, тогда и боли в суставах не так доставали бы. Когда в воображении педагога появился белый, разрезающий волны, теплоход и загорелый дочерна, просоленный морскими ветрами, статный капитан в белоснежном кителе, в двери робко поскреблись, бессовестным образом из грез вырывая.
- Кто там? – вздохнув, отозвалась учитель, и следом за скребком в дверь просунулась золотоволосая макушка Юльки Луневой. – Входи, входи, Юля. Что случилось?
Девочка прошла бочком и остановилась у стеллажа со старенькими барометрами.
- Я, по личному делу, - Юля опустила взгляд, и по всему видно было, что тяжко ей каждое слово давалось.
- Слушаю, - в подтверждение словам, учитель отставила в сторону пробирку, что до того вертела в руках, и присела на краешек стула.
Выдержав небольшую паузу, девочка стала говорить. Запинаясь и отводя глаза, она принялась рассказывать классному руководителю о той сути, ради которой пришла. И по мере разговора, видавшая всякое за годы работы, учительница, не знала, куда деть дрожащие от эмоций руки.
Девочка просила помощи – она хотела поселиться в приют, лишив, таким образом, отца и мать, родительских прав.
Любовь Петровна слушала Юлю и всячески пыталась скрыть волнение, даже жалость к этому несчастному ребенку. В семье у девочки откровенно не ладилось – родители практически не выходили из запоя, о чем женщина знала наверняка – Юля в прошлом году много дней прогуляла, и пришлось ехать к ней домой, чтоб поговорить с родителями. Провести, так сказать, воспитательную беседу. Путь был не близкий, а велосипед старый, и Любовь Петровна злилась, крутя тугие педали. Родители девочки встретили учителя мутными взглядами и поражающим безразличием к поступкам чада. Но тогда еще у классного руководителя были некоторые иллюзии касаемо дальнейшего – она думала, что все как-то наладится.
В скором времени пьянство в семье Юли переросло в откровенное буйство и девочка почти перестала приходить в школу. А когда все же являлась, то сверкала синяками и кровоподтеками как пестрит гирляндами новогодняя ель.
Долго так продолжаться не могло – всякой ситуации есть кульминация и развязка, это Любовь Петровна прекрасно понимала, но вмешаться или посодействовать руки не дошли.
Когда в класс Юли пришли две новые юницы – обе Наташки, с одной из которых девочка подружилась, то развязка не замедлила явиться. Судя по всему, Юля сама решила взять в руки собственную судьбу, наслушавшись рассказов о жизни подруги. И это обстоятельство Любовь Петровну восхитило – из-за смелости и воли такого юного еще существа, но такого решительного и не по годам развитого. А еще – самую малость расстраивало, поскольку учитель чувствовала долю вины из-за своего бездействия: быть может, девочка натерпелась страху, который можно было предотвратить, позвони она в социальную службу. Ведь это как нужно ребенка допечь, чтоб он самолично отказался от семьи!
Выслушав ученицу и уняв таки дрожащие руки, Любовь Петровна пообещала помочь и посодействовать. Она говорила Юле какие-то слова, которые они обе не сумели запомнить от бушующих в душах чувств, угостила принесенными из дому духовыми пирожками и пообещала себе поговорить с завучем и директором. Но, не успела. Ситуация разрешилась без участия уставшей от жизни и работы, классной руководительницы…
Те девчонки – две Наташки, с которыми свела дружбу Юля, жили в детском приюте, что находился близ школы. И Юля на самом деле решилась на разговор с учительницей из-за рассказов девочек об этом месте.
Как известно, рыбак рыбака издали видит, оттого откровенничать и делиться с Наташками болезненными, еще слишком кровоточащими мыслями, было не так уж и трудно. В ответ новенькие охотно рассказывали о новом пристанище.
Раньше в том доме был санаторий, но из-за недостатка финансирования его закрыли и несколько лет здание пустовало, привлекая своей большой, заброшенной территорией соседских детишек.
И вот совсем недавно здание выкупило частное лицо, организовав в нем приют для сирот.
Наташка рассказывала о центре – так дети называли свое новоприобретенное убежище. Причем рассказывала с таким восторгом, что Юля слушала, раскрыв рот, и в тайне вытирала вспотевшие от волнения ладошки. Ей и присниться не могла такая роскошная жизнь, которой жили дети в приюте. Для нее реальность заключалась в синяках и вечном страхе, от которого постоянно сводило живот.
И вот, решилась. Дело было сделано – разговор состоялся – тяжелый, выматывающий нервы, осталось только дотерпеть, дожить, досуществовать…
А реальность на самом деле не баловала.
В один из вечеров, когда Юля, закрывшись в комнате, читала пятый том «Анжелики», отец завалился домой в компании парочки друзей - в очередной раз, впрочем. Они погудели – долго, знатно, как только могут веселиться люди неприхотливые, разделившие между собой литровку и банку шпрот с парой вялых редисок. Родитель давно скатился под стол в обнимку с приятелем, матушка была в гостях у очередной подруги – такой же надежной, как и ветерок осенний переменчивый, а третий из компании заскучал, да так, что взял да и забрел в комнату к девочке. Взгляд его мутный остановился на хрупкой фигурке, рот – влажный, наверняка зловонный, улыбнулся мерзко, а сам мужчина – небритый, весь какой-то всколоченный, резво на диван уселся, и ладонь широкую на коленку Юле положил.
Нельзя сказать, что такое впервые случилось – за время родительских праздников живота, девочка успела научиться ускользать из дома до того, как может случиться непоправимое. Сегодня только вот зачиталась, и это было опасно, поэтому Юля не стала дожидаться продолжения. Ладонь только-только поползла вверх по ноге, как девочка сильным, неожиданным ударом книги по лицу отбилась от нежеланных прикосновений пошатнувшегося в сторону мужчины, и в течение секунды подхватилась на ноги, выскочила на улицу, забыв обуться.
Вернулась домой под вечер – злая, голодная, с порезанной стеклом пяткой. Легла в постель с давно нестиранными простынями и закрыла скорей глаза, чтоб не видеть опостылевшей обстановки, пообещав себе завтра же поторопить Любовь Петровну. Потому что невозможно было жить так. Больше не в силах была Юля терпеть родительское безобразие – ведь это сегодня повезло, а могло и не посчастливиться. Сколько их еще будет – этих самых раз, если Любовь Петровна не поторопится?
Уснула девочка в горьких, злых слезах, но с робкой, тонюсенькой, продуваемой всеми ветрами невзгод, надеждой.
И надо же. Будто кто во Вселенной услышал ее однообразные просьбы. Смиловался и снизошел. Ответил. Пусть не так, как она просила – по своему, но изменив при этом реальность. Полностью.
Утром протрезвевший и какой-то по-особенному бледный, осунувшийся отец, сказал, что в школу она не пойдет. На недоумение дочки он отреагировал странно: опустил глаза и отвернулся. Плечи понуро опустились, но родитель быстро обернулся и сказал:
- Мать умерла.
***
Похороны запомнились плохо - урывками. Юля помнила пятак, что лежал на губах матери и черную траурную ленту на лбу. Выглядела родительница осунувшейся, похудевшей, черты лица неприятно заострились и на себя при жизни мать совсем не походила. Белые нарядные оборки подкладки, коей изнутри была оббита домовина, выглядели особенно нелепо и ярко подчеркивали желтизну кожи покойной. Какие-то куцые цветы лежали по бокам от маленького, усохшего тела, зловонные, их тяжелый, сладкий дух заполонил комнату, в которой стоял гроб. И вместо того, чтоб посмотреть внимательнее на мать – попрощаться, Юля думала о неизвестных, вонючих цветах и гадала, кто их принес. Наверняка, это одна из нескольких сердобольных старушек, кто шептался за спиной о том, что выносить гроб надо обязательно вперед ногами, а то в скором времени непременно еще кто-то помрет, сорвала с огорода неопыляемый пучок бурьяна. Думы в голове путались, сменяли друг друга, а рядом кто-то из тех же старушек, заунывно, с голосистым подвыванием причитал о нелегкой сиротской долюшке, и девочка отошла от гроба подальше, так толком с матерью и не попрощавшись.
Сырая мгла ноября – туман и промозглость, день отпечатался в памяти обрывками – кусочек погоды, несколько фамилий покойников на гранитных надгробиях, красные пятиконечные звезды на памятниках из металла. Три горстки рыжей земли, что бросила на материн гроб. Земля забилась под ногти и всю дорогу с кладбища Юля сосредоточенно ее выковыривала завалявшейся в кармане скрепкой. Запомнилась одуряющая пустота – не поняла, не успела понять, что матери больше нет, и никогда больше не будет. Годы спустя обязательно навалится горечь и печаль, боль, но тогда тринадцатилетняя Юля многого не понимала.
Отца арестовали. Когда приехали из милиции – на вызов врача из скорой, что констатировал смерть, выяснилось, что на теле матери имеются ножевые ранения и много старых шрамов – свидетельства о регулярных побоях и поножовщине. До выяснения обстоятельств – сказали тетке, что приехала из другого города хоронить сестру.
Отца посадили на два года – повлияли прошлые аресты и плотно упакованные пакеты конопли на чердаке.
Об этом девочка вспомнила без особого, впрочем, горя, только с тоской безмерной, когда вернулась в опустевший дом, после поминок, где о покойной забыли после второй выпитой стопки.
На поминках тетка горько качала головой, иногда плакала, а завидев Юлю, уводила мужа шептаться. Один из таких разговоров девочка ненароком услышала. Тетка говорила о том, что им необходимо поднимать своих детей, что третьему рту места не найдется. Что денег нет, а кормиться как-то надо. Ее муж веско помалкивал, а тетушка все более воодушевлялась.
- В интернат, - как припечатала, вынесла окончательный вердикт.
Такого Юля допустить не могла. Какой интернат, если есть центр, где всего тридцать детей, в богато обставленных комнатах живут по три человека, а кормят регулярно и вкусно.
Она подошла к родственникам – дома уже, когда вернулись из столовки, и, дернув их за руки, сказала:
- С интерната сбегу. Только в центр.
***
Первое, что бросилось в глаза Юле на территории центра – длинная еловая аллея и большая клумба рядом с ней. Что там растет, девочка спросила у Наташи, которая встретила подругу у ворот. Оказалось, что на клумбе цветут роскошные черные розы больше полутора метра в длину, и что летом тут стоит просто таки одуряющий, густой сладкий запах. Впервые за долгое время девочка улыбнулась – ей захотелось лета, захотелось вдохнуть глубоко, чтоб даже живот надулся, и почувствовать приятный аромат цветов и счастья.
Прямо у ворот располагалась баскетбольная площадка с новенькой бело-синей сеткой на кольце, на асфальте подсыхала свежая разметка.
- Футбольное поле справа от аллеи, его не видно, но еще посмотришь – зимой мы жжем там костры, жарим сосиски, запекаем картошку. Игорь играет на гитаре, а мы поем, - последние слова Наташка мечтательно протянула.
Нашлись еще две широкие качели – ближняя на середине аллейки, дальняя – на том самом футбольном поле. Рядом с дальней, по словам Наташки, стоял отчаянно скрипящий глобус.
- Прикол в том, чтоб повиснуть, ухватившись за перекладину руками. Мальчишки раскручивают - быстро-быстро, но надо держаться, потому что расцепишь пальцы и прости-прощай. Прошлым летом я так улетела в куст крапивы, и при этом так громко клацнула челюстью, что едва не откусила язык, ударившись подбородком об землю. Почти три недели молчала, - пожаловалась Наташка. И столько в Наташкином взгляде было трагедии, что Юля поняла – молчание для подруги было куда хуже чесучих ожогов от крапивы и боли от падения.