— И хорошо. Никто тебя ни в чем не подозревает, — еще спокойнее пояснила Екатерина Тимофеевна и сделала знак Дуське, что шума не надо. Тем более что другие бросили работать, стали прислушиваться.
Кто-кто, а Екатерина Тимофеевна, сама отработавшая в цехе чуть ли не пенсионный срок, знала, есть ли выгода мастеру иметь ученицу. Если уж действительно неспособная какая-нибудь попадется, то с такой только горя хватишь и время зря проведешь. А если маломальски сообразительная девчонка, то она плохо-бедно в месяц на пятнадцать-двадцать рублей наработает для мастера. И за обучение та получит еще десять рублей. Вот некоторые и тянут, не торопятся на разряд выводить. Все секреты отделки на конец приберегают, держат учениц на самых простых операциях.
Ссориться с Евдокией Кузиной, тем более при всем честном народе, Екатерине Тимофеевне не хотелось. Все-таки когда-то подругами были.
— Ну вот, девочка, — сказала она, обращаясь к Але, но так, чтобы Дуська поняла. — Недели через две аттестуем тебя. Чему не доучилась, будь добра, сама в практике доходи. На сдельщину станешь, прыти у тебя сразу прибавится. Предприятие тоже не бездонный карман, чтобы вас по году учить. Соображать надо, доченька!
Сказала это так, что Дуське и в голову не пришло, будто Аля ходила в завком жаловаться. Наоборот, будто сама Аля виновата, что до сих пор нельзя ее поставить работать самостоятельно. Но она-то поняла короткий, ободряющий взгляд, который за Дуськиной спиной кинула ей Екатерина Тимофеевна.
Та вышла из цеха внешне спокойная. А у самой кипело: «Нашла себе Евдокия батрачку!» Решила твердо: надо девчонке помочь, из Дуськиных рук вырвать. Неплохая как будто бы девчонка. Все мы молоденькие-то были…
Записала себе в памятку. И через две недели снова пришла в отделочный. Увидела Алю. Той поставили верстачок у самого входа, и она, сопя от усердия, отделывала телевизорный столик. Умазалась вся, вспотела — так старалась.
— Шуруешь, доченька? — спросила Екатерина Тимофеевна, приглядываясь, как буреет под Алиными руками матово-серая фанера, принимает чуть заметный блеск.
Аля провела коричневой рукой по лбу и под носом. Стеснительно поглядела на Екатерину Тимофеевну.
— Вот столик один отделала, а сдать никак не могу… ОТК не принимает, говорит — не готово… Я сушу, сушу, а все ласы остаются. Наверное, я не знаю, как…
Екатерина Тимофеевна бросила осуждающий взгляд туда, где работала Дуська. Но та не повернула головы. Екатерина Тимофеевна сняла пальто, засучила рукава.
— Смотри сюда!
Прошлась несколько раз сухим тампоном по блестящей крышке столика, заглянула как-то из-под низа, подсушила тампон об горячую ладонь, еще раз прошлась каким-то скользящим, летучим движением.
— Сейчас, дочка, будет порядок. Вон контролер пошел, зови его. Сдадим твой столик. А после я тебе все объясню. Дела-то тут на копейку.
И тут Екатерина Тимофеевна поймала из противоположного угла, из-за дверцы массивного желтого гардероба, холодный, злой Дуськин взгляд: «Что, мол, рада? Досадила человеку?»
Домой Аля шла вместе с Екатериной Тимофеевной. Шла розовая от радости и от мороза.
— До чего ж у вас здорово получается! Если бы я так могла, я бы…
— Ладно, ладно, все впереди. А вот на перчаточки резиновые раскошелься. Барышне неудобно с коричневыми лапами ходить. Ребята тебя засмеют. — И спросила: — А по деревне-то скучаешь?
— Скучаю, — сказала Аля вдруг по-детски печально и поглядела на Екатерину Тимофеевну круглыми светлыми глазами. — А когда мне, Екатерина Тимофеевна, отпуск будет?
Пока шли до заводских домов, Екатерина Тимофеевна выведала, что Аля не в общежитии живет, а на частной квартире койку снимает. И будто сказали ей в коммунальном отделе, что раньше весны на общежитие нельзя рассчитывать.
— Ну, это мы еще поглядим! — пообещала Екатерина Тимофеевна. — Надо, так найдут место. Что, у тебя деньги бешеные? Небось десятку отдаешь? — И, услышав, что двенадцать, покачала головой: — Что ж ты молчала? Гордые вы очень, молодежь: боитесь свою нужду показать…
…Очень удивилась Екатерина Тимофеевна, когда тем же вечером пришла к ней домой Дуська Кузина. Повесила на вешалку шубку из искусственного каракуля.
— Ты уж извини, Катя, я насчет путевки. В цехе-то неудобно было подойти, я уж к тебе сюда, по старой дружбе… В отпуск хочу зимой пойти, устала что-то.
— А в деревню-то уж не поедешь летом?
Дуська присела, сложив под грудью маленькие, аккуратные руки.
— В деревню ехать, Катя, сама знаешь, карман денег надо. Родни — табун, каждому привези. Этим летом съездила, только неприятностей нажила: одной сестре для девчонки ситцу на платье набрала, так она в обиду: «Ты вон Дашкиной небось штапельного привезла, а моя чем хуже?» Да пропадите вы, думаю, пропадом! Еще сама не жила как следует… Пока везешь им, хороша, а не привези…
— Ну, уж не преувеличивай, — остановила Екатерина Тимофеевна. — Своей семьи нет, не грех и сестриным детям привезти. Не прибедняйся, Евдокия Николаевна. А насчет путевки я твою просьбу учту. Думаю, что будет тебе путевка.
Дуська не спешила уйти. Екатерине Тимофеевне казалось, что она хочет в чем-то оправдаться перед нею. Но не решается. Поэтому начала разговор сама.
— Как же так, Дусенька, с ученицей твоей нехорошо получилось? По-моему, она девчонка способная, схватчивая.
Дуська чуть прикусила подкрашенную губу.
— Девчонка! Этой девчонке государство пять рублей пособия платит. Нашла девчонку! Пусть спасибо скажет, что я ее из деревни, из грязи вытащила. Мать в три ручья плакала, просила: возьми, устрой. Здесь честных девчат деть некуда, а мою дуру кто с ребенком возьмет? С незаконным? Я и пожалела… А она мне вон какую свинью подложила: на весь завод теперь слава пойдет, что я на ней нажилась.
У Дуськи от искренней обиды даже слезы показались. Она утирала их голубым платочком и торопливо рассказывала, каких трудов ей стоило уломать участкового, чтобы прописали эту Альку. Как уголок ей оборудовала, свою койку с матрасом отдала. Из ее, Дуськиной, посуды ест-пьет, своего стакана не купила…
— Значит, у тебя она живет? — спросила медленно Екатерина Тимофеевна. — Стакана, говоришь, не купила? А на что ей купить-то было? Тебе двенадцать отдай, в деревню, наверно, посылала, раз там ребенок… А ты ее шесть месяцев на двадцати семи рублях держала! Как у тебя кусок-то в горло лез, когда она небось голодная сидела?!
Дуська растерялась, и слезы у нее просохли. И обе долго молчали, не глядя друг другу в глаза. Екатерине Тимофеевне было что-то не по себе: прошлой зимой она сама столько хлопотала, добиваясь для Дуськи квартиры, отдельной, в новом доме. Добиться было трудно: числилась Дуська одинокой, незамужней. И прежняя ее комната была еще приличная, только в доме барачного типа, без особых удобств. «Надо Кузиной отдельную квартиру дать, — добивалась Екатерина Тимофеевна. — Она же у нас лучшая отделочница. Хорошую работу следует поощрять». И поощрили, дали. А она вот из этой квартиры статью дохода сделала: коечницу пустила.
— Как же ты с ней устраиваешься в одной-то комнате? — после долгого молчания спросила Екатерина Тимофеевна. — Жорка твой небось ходит?
Дуська опустила красивые свои подчерненные глаза.
— Слушай, Катя, какое кому дело? Я в твою жизнь не лезу…
— И я не лезу. Тут о другой жизни речь: девушке молодой нечего на все это смотреть. Может, у нее и «незаконный», как ты выражаешься, но она, по-моему, девушка хорошая. И скажу тебе, Дусенька: одиночным материнством ты ее не попрекай. Вон вся общественность это слово отвергает. Не должно у нас быть «незаконных». А что до тебя, так ты рада бы хоть «незаконного» иметь, да нет их у тебя из-за собственной дурости. Ты меня прости, но я откровенно… Ведь мы с тобой, Дуська, дружили!
Екатерина Тимофеевна добралась до самого больного. Дуська сидела притихшая, как побитая. Но Екатерина Тимофеевна решила бить до конца.
— И еще скажу: койка ей в общежитии завтра же будет обеспечена. А станет работать как следует, комнату выхлопочу. Во всем помогу. Может, то из нее сделаю, чего из тебя, дуры, сделать не сумела…
— Что ж, делай, — тихо сказала Дуська, встала, надела шубку, ушла.
5
Дня за три перед Новым годом, выходя из своей квартиры, Екатерина Тимофеевна нос к носу столкнулась с Алей. Та несла что-то завернутое в платок.
— А я к вам… Мне вот мать двух петухов прислала. А зачем они мне? Возьмите, они хорошие, молодые…
— Сама ты петух! — покачала головой Екатерина Тимофеевна. — Богатая какая: не нужно ей!
Она видела: Аля хочет отблагодарить чем может. И не взять — значит обидеть. Нашла выход:
— Приходи ко мне Новый год встречать. Зажарим твоих петухов, посидим, по рюмке выпьем. Компания у нас, правда, вдовья, но авось не соскучишься.
Под праздник, еще семи часов не было, Аля уже явилась. В новом шелковом платке, круглолицая, забавная в своей торопливости.
— А майонез этот у нас в деревне тоже продают, — заявила она, помогая делать винегрет. — Только мама у нас им брезгует, маслом заправляет. На этот счет она у меня отсталая. И технику не признает: я хотела электрическую печку купить, а она ни в какую. «Это, — говорит, — не каша, которая на электричестве. Каша тогда, когда она в вольном духу, в печи часочков пять потомится. А электрическую ешь сама…» Чудно, верно? А пирожки у нас мама с калиной уважает. Я ее тоже люблю, калину. Только от нее пахнет дюже, когда паришь…
Екатерина Тимофеевна делала свое дело, но внимательно слушала, что болтает Аля. Та все вспоминала мать, но о сыне ни разу не проговорилась. И Екатерина Тимофеевна прикидывала, как бы незаметно, необидно дать ей понять, что уже все известно.
— Женек мой что-то запропал, — сказала она как бы между прочим. — Должен забежать переодеться, а потом — к товарищу всем курсом Новый год встречать. Хороший у меня парень Женька! Вот прибежит — познакомишься. А твоего мальчика как зовут?
Аля растерялась, испугалась.
— Славиком… — шепотом сказала она.
— К празднику послала чего-нибудь?
— Костюмчик с начесом… и драже в коробочке.
Екатерина Тимофеевна сдержала улыбку.
— Драже! Такого бы тебе драже всыпать!.. Как же ты такого маленького сынка оставила? Везла бы его сюда. Уж как-никак, а помогли бы тебе и здесь его на ноги поставить.
— Да кабы я знала!.. — вспыхнула Аля. — Мне сказали: «Кто вас там ждет?» Знаете, как я это все переживаю! Славку каждый день во сне вижу. Сегодня вот видела, будто он один в луг убежал… Я ищу его, а он в ромашки сунулся и лежит. И будто вижу, что он цветки рвет и в ротик пихает. Я как зашумлю — и проснулась!.. Вы не знаете, Екатерина Тимофеевна, к чему такой сон?..
Женька появился в десятом часу. Высокий, черноватый, большелицый. Рука, которую он сунул Але, и с мороза была горячая и крепкая, как чугун. На Женьке был надет бурый мохнатый свитер, а сам он, широкогрудый и низкорослый, казался похожим на молодого медведя-добряка.
— Я, мам, купил тут тебе… — пророкотал он, шаря по карманам, — чулки какие-то без шва и духи. Они, по-моему, дамские…
— Чулки или духи дамские-то? — подшутила Екатерина Тимофеевна. — Ну, хорошо, спасибо, Женечка. Чулочки я сама сношу, а духи вот девушке подари. Бери, бери, Алевтина, считай, что Дед Мороз принес.
Аля не решилась взглянуть на Женьку, а он подмигнул ей и стянул с блюда пирожок.
— Чего ж ты не собираешься? — спросила мать. — После одиннадцати ни в один трамвай не влезешь.
— Нет, мам, мероприятие сорвалось, — пробасил Женька уже из комнаты. — У Володьки мать заболела, решили перебазироваться к Юрке, а у меня с ним отношения сложные, ну его к черту! Тем более что мы четко вопрос ставили: только с нашего курса. А он еще шпану какую-то приглашает. В общем, остаюсь дома.
Легкое замешательство скользнуло по лицу Екатерины Тимофеевны. Но она тут же сказала:
— Опять неплохо! Ну, займи девушку-то чем-нибудь…
Женька без всяких церемоний повел Алю показывать туристический альбом. И матери не пришлось в этот вечер напоминать ему, чтобы он оказывал внимание молодой гостье. Женька с этим здорово управлялся, без всякой натяжки. Екатерина Тимофеевна, исподволь наблюдавшая за Алей, про себя отметила, что и она держится так, как нельзя было и ожидать: сидит правильно, вилку, ножичек держит хорошо, жует незаметно, говорит хоть немного, но впопад. И нет в ней того, что Екатерина Тимофеевна помнила в себе: два года в городе прожила, пока рассталась с деревянной ложкой, высоко поднимала ее над хлебом, будто несла из общей чашки. Еще дольше не могла расстаться с платком: и в людях, и дома покрывалась им низко, до глаз. А у этой и причесочка хорошая, и шейка свободная… Вот тебе и деревня!
…После часа Женька пошел проводить Алю до общежития. Вышел без шапки, как ходил всю зиму, и на большую темноволосую голову его лился свет от фонарей и летел снег.
— Вы не обратили случайно внимания, сколько я сегодня освоил пирожков? — серьезно спросил он.
— А зачем?.. — удивилась Аля. — Кушайте, сколько надо. Вы же… крупные такие.
Женька густо засмеялся.
— Хорошо сказано: крупные! Вырастила мама крошку: ботинки сорок шестой размер. — И вдруг предложил: — Пойдемте завтра в кино?
Аля считала, что это Екатерина Тимофеевна велела сыну, чтобы он ее проводил. И весь вечер он, видимо, развлекал ее, стараясь угодить матери. Но вот насчет кино?
— Как же мы вдруг пойдем? — нерешительно спросила Аля.
— Почему «вдруг»? Отдадим государству рубль трудовых сбережений, и все в порядке.
— Нет, — тихо сказала Аля. — Знаете, некогда мне…
— А что у вас, защита диссертации? Ну, тогда до свидания.
Женька подержал своей чугунной рукой Алину руку в варежке, повернулся и пошел, скрипя по снегу своим сорок шестым размером.
Аля подождала: ей казалось, что Женька оглянется. И он оглянулся. Тогда она отняла варежку ото рта и крикнула негромко:
— Женя, погодите!.. Я пойду… в кино!..
…В темном зале кинотеатра до них, конечно, не было никому никакого дела. Но Аля волновалась, почти ничего не увидела и не услышала: она боялась, что заметит кто-нибудь из заводских и скажет Екатерине Тимофеевне. А Женька был спокоен, как медведь на лежке.
— Типичная ерунда! — заключил он еще задолго до конца сеанса. — Но так и быть, проявим терпение, свойственное русскому человеку.
— Какая же ерунда? — шепотом спросила Аля. — Очень интересная картина.
— Это, Аля, у вас заблуждения молодости. С годами пройдет.
По дороге домой Женька болтал оживленно и будто между прочим спросил:
— Нравится вам новая работа? Лаки, шеллаки и тому подобное?
Але захотелось соврать: сказать, что лучше бы, конечно, получить какую-нибудь «культурную» специальность. Но она вдруг сказала правду:
— А что? Хорошая такая профессия: возьмешь изделие из столярки, в нем еще абсолютно никакой радости нет, дерево деревом… А потом знаете как заиграет! Вся фактура проступит…
— Что? — переспросил Женька.
— Ну, фактура… Узор на дереве, прожилочки такие, глазки. На окошке зимой так бывает, когда заморозит. — И, оживившись, добавила радостно: — Я вчера первый свой гардероб самостоятельно сдала. Комбинированный: массив полированный, а фанерка под лак. Я на задней стенке инициал свой написала даже. Может, купит кто и будет знать…
— Какой же инициал? — улыбнулся Женька.
Аля немножко сконфузилась, потом доверчиво посмотрела на Женьку и ответила:
— Ягодкина Алевтина Павловна.
Потом они немножко постояли в белом скверике, как раз против Дуськиных окон. Там горел свет и двигались тени. «Небось этот „угрюмый“ сидит… — подумала Аля, вспомнив мрачного Дуськиного прихожера. — А может, Дуська одна…»
В последний месяц, когда жила там, Аля часто замечала, что у ее квартирной хозяйки глаза мокрые, мутные от горя.
А Жорка приходил все реже, а когда появлялся, они ссорились, правда, вполголоса.
Вдруг свет в окне загас.
Аля очнулась от своих мыслей, счастливая тем, что не надо уж идти в эту квартиру. Они встретились с Женькой глазами.