Коник ты мой, коник,
Золотая грива.
Возьми меня, коник,
В шелково седельце…
— Не гуди так! — остановила его Катька. — Ты его напугаешь…
Она слезла с печи, деловито прошлепала босыми ногами по половицам и, заглянув в люльку, сказала:
— Спи, Сашенька, спи, маленький.
— Ты его что ль нянчишь? — спросил Харлампий, любуясь дочкой:
— А то? — ответила она. — Мать-то с утра до вечера в поле.
— Ну ничо! — сказал сотник. — Теперь легче будет. Теперь я работать пойду.
— А Катька нам Сашеньку качать не дает! — стала жаловаться средняя дочка Аниська. — Будто он только ее братик. Жадина.
— Не жалься! — счастливо улыбаясь, сказала мать, внося таз с горячей водой, чтобы вымыть мужу ноги с дороги. — Вот доносчица кака!
— Я вот привез, с кем вам нянькаться! — вспомнил сотник. Он достал папаху с медвежонком и положил ее посреди комнаты на пол.
Презент моментально вылез из нее и, став на задние лапы, завертел любопытным носом, принюхиваясь к домашним запахам. Девчонки завизжали от восторга. Они схватились за руки и принялись водить хоровод вокруг необыкновенного подарка.
Медвежонок, словно понимая, что теперь это его дом, — тоже приплясывал и кружился.
— Я тут еще материи привез! — расслабленно говорил Харлампий.
— Да шут с ней, с материей! Жив! Живой! — глотая радостные слезы, приговаривала жена, снимая с головы мужа заскорузлые бинты.
А перед ним все плыло и качалось. И, проваливаясь в сон, он шептал:
— Все, отвоевался… Дома, дома я…
8
Утром в хуторе узнали, что Харлампий с войны пришел. И народ стал собираться к нему в дом: новости узнать, про ближних порасспросить. За взрослыми увязывались и ребятишки. Они уже прослышали о диковинном звере медведе, что привез сотник. Медведи у нас на Дону не водятся, и никто из ребятишек зверя этого не видывал.
Каждого малыша, что возникал в проеме Двери и опасливо жался к косяку, Харлампий проводил в горницу и одаривал твердокаменным бубликом, связку которых прихватил на станции. И хотя бублики и вообще всякие сласти были по тем временам большой редкостью, ребятишки, как только видели медвежонка, про них мгновенно забывали.
Харлампиевы дочки спешно шили ему платье, наперебой поили молоком и учили служить. Медвежонок ворчал, отмахивался, а когда его тормошили, бежал прятаться под печку.
Гости выманивали его оттуда кусками хлеба с медом. И веселились, глядя, как он тянет за медом черную блестящую пуговицу носа.
Дед Тимоня вспоминал, что когда его полк стоял в Москве, то он видел у одного замоскворецкого купца медведей вместо цепных собак, и что медведи эти стерегли двор в тысячу раз лучше собак.
Гости засиделись допоздна. Последних Харлампий провожал уже с лампой в руках. Дед Тимоня все не мог досказать, как он с отцом Харлампия рубал турок на Шипке, а одноногий гармонист Васька (тот, что считал себя счастливейшим человеком, потому что на войне ему оторвало ногу, а не руку, и он мог продолжать играть на гармошке) во всю ширину развернул меха расписной гармоники и закричал в темноту теплой ночи:
— Начинаются дни золотые…
И тут из горницы раздался страшный грохот. Когда Харлампий вскочил в комнату, медвежонок был уже под печкой, а хозяйка подбирала по всему полу черепки и складывала их рядом с поломанным самоваром. С печи испуганно таращились девчонки.
— Чтоб ты прокис, окаянный! — приговаривала женщина. — Скатерть, кдол такой, стянул! Всю посуду вдребезги, у самовара носик отломал.
— Начинаются дни золотые! — радостно подсказал Васька-гармонист. — Взяли зверя в дом, он вам теперя пропишет…
— Да будет вам! — сказал смущенный Харлампий. — Махонький он, не понимает.
— Не понимает? — сказала жена. — Небось, где мед стоял, — понял! Это он за медом на стол полез — вот скатерть и стянул! Вот я тебе! — погрозила она веником под печку.
— Ре-ре-ре… — ответил медвежонок.
— Ничо! — сказал Харлампий. — Где посуда бьется, там весело живется! Я ему завтра конуру сколочу — нехай во дворе живет, к сторожевой службе приучается!
9
Но медвежонок во дворе жить не смог. Как только Харлампий вынес его из хаты, дворовый пес Цыган стал яростно рваться с цепи. Он захлебывался лаем, глаза у него наливались кровью.
«Загрызет!» — подумал казак, прижимая к себе медвежонка, а у того тоже шерсть стала дыбом от злости.
— Ишь ты какой! — Харлампий похлопал Презента по круглому задику. — Маленький, а храбрый. Ладно. Живи в сенях!
Он вытащил в сени папаху и устроил там звереныша.
Но как только он уехал в степь, а его жена ушла с девчонками по воду, Презент вытащил папаху из сеней и, ворча, затолкал ее под печку обратно. В сенях он жить не захотел.
В горнице никого не было, только Сашка плыл, качаясь, в люльке. Медвежонок долго поворачивал за нею свой любопытный нос.
Он попытался достать колыбель лапой. Не достал — высоко. Закряхтел, почесался. Оглядел комнату. На что бы такое влезть? Недалеко от люльки стояла табуретка. На табуретку Презент вскарабкался легко. Теперь люлька плавала совсем близко от носа.
Мишка толкнул ее лапой. Колыбель качнулась, он толкнул ее сильнее. Люлька сделала большой размах и спихнула медвежонка с табуретки. Он грохнулся на пол. Зарычал. Вскочил на табуретку и вцепился в край колыбели острыми когтями. Люлька понесла его по комнате. Понравилось. Стал прыгать с табуретки на люльку.
Когда хозяйка с дочерьми вернулась от колодца, нагруженная ведрами и кринками с водой, то увидела, что по всей комнате, едва не переворачиваясь, летает колыбель, а на ней, прямо над спящим Сашкой, сидит довольный Презент.
— Было у меня четверо детей! — сказала хозяйка, стаскивая медвежонка, который вопил и отмахивался широкими лапами. — А теперь пятеро стало. Пятый — мохнатый — самый озорной! Придется тебе, Катерина, за ним следить, кабы беды он не наделал.
10
Однако уследить за Презентом было сложно. Каждый день он что-нибудь вытворял. То устроит снежную метель из пуха. Девчонки с утра подушками кидались. Медвежонок обрадовался — думал, что с ним играют. Стал подушки ловить. Ловко ловит. Да только на лапах у него коготки острые — схватит подушку, она моментально с треском на клочки разлетается. Пока девчонки его утихомирили, он три подушки распустил. По всей хате перья летают! Девчонки в перьях! Обед весь в перьях! А сам медвежонок из бурого стал белым.
— Ну что мне с тобой делать? — говорил Харлампий, когда возвращался вечером с поля и домашние рассказывали ему, что нового натворил за день Презент.
Медвежонок лизал ему руки, терся крутолобой башкой о широкую грудь сотника, и не мог казак его наказывать. Так, шлепнет для порядка по круглому задику, но мишка, наверно, и не понимал, что это наказание, — думал, новая игра.
Он считал себя в доме главным и был уверен, что у людей нет другого дела, как е ним играть. Он хотел во всем принимать участие. И принимал, на горе хозяевам.
Медвежонок был на редкость смышленым; стоило ему один раз увидеть, как хозяйка закрывает на вертушку двери, как он тут же научился их открывать.
Он научился выдвигать ящики из комода: упрется задними лапами в нижний, а верхний тянет изо всех сил зубами. Кряхтит, старается! Хлоп! — и ящик вылетел, всего медведя бельем засыпал.
Прибежит Катька на грохот, а мишка посреди комнаты на куче простыней сидит, Сашкин чепчик примеряет!
Хотел Презент во всем хозяину помогать, поэтому как только Харлампий приходил домой, Презент не спускал с него своих маленьких, как дробинки, глаз.
Святой своей обязанностью считал медвежонок подавать казаку домашние чирики — тапочки. И если девчонки опережали его, сердился и начинал драться мохнатыми лапами.
Стоило Харлампию сесть ужинать, как он тут же оказывался у него на коленях, и возникала его мохнатая голова над столом, и вертел он любопытным носом — что нового? Что хозяин есть будет? Не перепадет ли и ему? И нетерпеливо стучал лапами по столу: «Что, хозяйка, мешкаешь? Работника не кормишь?»
Пока Харлампий был в доме или на базу, медведь от него не отходил — путался под ногами и в каждое дело лез: помогал.
Стал Харлампий плетень починять. Привез тальника, начал плести. Плетет — песню поет. Соскучился на войне по домашней работе, а тут еще вечер хороший такой, теплый, лето настает, вишня зацветает. Мир на земле.
Плетет Харлампий, ну и Презент тут же крутится, хозяин на него внимания не обращает. И напрасно. Потому что медвежонок все прутья, которые он между кольев насадил, обратно вытащил. Казак с одного конца плетень заплетает, а медведь с другого расплетает.
Вот пошли девчонки с матерью в огороде подсолнухи сажать. Мать борону тащит, Аниська большим колом ямки делает, а Катька в каждую ямку семечко кладет.
Один ряд прошли, второй… Вдруг слышат, Дашутка с крыльца кричит:
— Медя, Медя идет! — и рукой показывает. Оглянулись — а во всех ямках пусто. Презент за ними ходил и аккуратно семечки подбирал. Так и ходили строем: мать с бороной, Аниська с колом, Катька с семенами, а позади мишка, и один ряд, и второй, и третий…
Пришлось подсолнухи пересеивать, а Презента в чулан запереть. Пока сеяли, он там все кринки со сметаной побил! Выскочил из чулана белый, как рождественский пряник. Одни глазенки перепуганные торчат.
Перекладывал Харлампий трубу у летней печки, что в саду стояла. Летом в доме готовить жарко, да и страшно пожар устроить.
Поставил стремянку, залез, обгорелые кирпичи поменял да трубу чуть не на метр выше выложил, чтоб у топки тяга сильней была. Презент в это время по саду шатался, прошлогодние яблоки искал. И не думал Харлампий, что медведь за ним внимательно наблюдает.
Закончил Харлампий трубу. Слез, полюбовался. Красивая труба — высокая, белая. Пошел руки от известки вымыть. Возвращается, а трубы нет! Сидит на стремянке Презент и старательно по кирпичику трубу разбирает. Одни кирпичи вниз сбрасывает, а другие в трубу заталкивает. От усердия язык высунул. Пришлось Харлампию всю работу сначала начинать, да еще из трубы кирпичи вытаскивать.
В степи зимой главная забота — топка. Леса в степи нет, поэтому топят печи кизяками. Кизяки— это солома с навозом. Готовят их обычно все лето. Отгораживают во дворе досками угол, свозят туда сухой навоз и перемешивают его с водой и соломой. Чем лучше кизяки намешаны, тем веселее будет гореть печь.
Топчут кизяки всей семьей, даже крошечные детишки — и те розовыми своими пятками месят колючую солому. Труд этот хоть и не очень тяжелый, но, утомительный.
Когда Презент увидел, что вся семья Харлампия, взявшись за руки, пляшет в углу двора, он пришел в восторг. Сначала он обежал весь двор на задних лапах, отдавая честь, потом прокатился через весь двор с боку на бок, потом рявкнул и прошелся колесом. И, уж совершенно придя в восторг, плюхнулся в жидкий навоз и во всей красоте кинулся к девчонкам. Тут уж было не до кизяков! Пришлось баню топить да всех девчонок и Презента заодно щелоком отмывать.
11
Рос медвежонок очень быстро. К осени от папахи, что служила Презенту берлогой, осталось одно красное суконное донышко. А сам он не то что в папаху, а в собачью конуру уже не помещался.
Однако рос медвежонок — росли и проказы. И хоть веселили его проделки всю семью и даже весь хутор, приносили они немалые убытки.
За одну только неделю Презент оборвал люльку, которую давно отобрал у Сашки, снял с петель дверь в сарае и обломал яблони в саду — качался на ветках и рвал зеленые яблоки.
Харлампиева жена и девчонки за любым делом уже привыкли все время присматривать — где медвежонок? Потому что стоило ему затихнуть, как через некоторое время либо грохот где раздавался, либо ругань соседей: Презент границы между дворами не признавал и шкодил в соседском саду не меньше, чем в своем. Хорошо, соседи были добрые, поворчат и перестанут, а случись злые люди, не сносить бы Презенту головы.
Четыре улья он у соседей разобрал. Залез на крышу в погоне за аистами и сбросил почти всю солому.
Пришлось Харлампию и ульи чинить, и пчел собирать, и крышу соседям заново соломой крыть.
Стали замечать, что куры куда-то исчезают. С каждым днем все меньше топчется их по двору. Не иначе Презент куда-то их девает. Решил Харлампий за медвежонком последить.
Рано утром Презент выкатился во двор и первым делом полез умываться в бочку под водосточной трубой. Он долго рычал и плюхался в мутной воде. Вылез — разлегся на завалинке сушиться. Часа полтора сушился: уж он и так, и эдак ляжет, и нос в лапы спрячет, и пузо свое сытенькое выставит, и с завалинки свесится.
А тут и куры вышли из курятника. Медвежонок оживился. Сначала он просто так, для порядка погонял их по двору.
Куры с кудахтаньем разбегались в разные стороны. Медвежонку было их не догнать. Тогда он забрался на кучу песка в дальнем углу база, сгорбатился и начал песок пересыпать.
Нагребет в лапу, поднимет и сыплет тонкой струйкой.
— Ах ты! — подивился Харлампий, он следил за медведем через щель прикрытых ставень. — Насмотрелся, как жена кур кормит, зерно им сыплет. И вправду похоже.
Куры сначала опасливо, а потом все беззаботнее со всего двора стали собираться к медведю. Вот одна сунулась под самую лапу. Удар! И курица замерла, дрыгнув ногами. Медведь оглянулся и торопливо сунул курицу под себя. И опять принялся подманивать глупых птиц.
— Вот это да! — поразился Харлампий. Он так удивился медвежьей смекалке, что даже курицу ему не было жалко. Презент забил еще одну птицу и пошел их прятать в овраг.
Харлампий видел в овраге кое-как забросанную песком и листьями кучу битых кур, но думал, что это кто-то из соседей выбросил заболевших птиц. На них часто нападали всякие болезни. Теперь он понял, что это работа Презента. И тут впервые закралась в душу казака тревога: он слышал, что хищник, живущий дома, до тех пор не опасен, пока не попробовал крови.
— Но ведь он кур-то не ест, — успокаивал себя Харлампий и тут же добавлял: — Пока не ест!
— Надо его на цепь сажать, — решил он, но все откладывал, потому что жаль ему было лишать потешного, веселого медвежонка свободы. И хоть было от мишки много беспокойства, но Харлампий и себя, и домашних уговаривал: ничего медведь дурного не делает, нрава он хорошего, а если и шкодит сверх меры, так потому, что он зверь, не человек, и живет по своим медвежьим законам, живет, как положено жить медведю его возраста.
Жене Харлампий ничего про кур не рассказал: она и так Сашку одного в доме не оставляла, боялась, как бы медвежонок его не попортил, не напугал бы нечаянно.
Дня через три вся семья Харлампия была разбужена страшной возней во дворе и собачьим лаем.
Цыган, дворовый пес, которого отдали на другой хутор, чтобы он не загрыз медвежонка, вернулся. Пришел не один, с ним явились Соседский пес Завирайка и беспутная дворняга, что лезла во все драки. Цыган обошел двор, наполненный чужим звериным запахом. Он нервно зевал и ставил метки на столбы, задрав ногу, — возвращал свои бывшие владения. Когда же что-то мохнатое, пахнущее врагом, выкатилось на крыльцо, Цыган одним прыжком хотел достать его горло. Но не тут-то было. Презент давно превратился из маленького мохнатого заморыша в крепкого и ловкого зверя. Он отвесил Цыгану такую затрещину, что тот с воем покатился в кусты. Не успел Харлампий выскочить, чтобы прекратить драку. (Он боялся, что собаки порвут медвежонка, и ему жаль было старого Цыгана, который пришел к себе домой, а тут вот такая встреча.) Не успел Харлампий закричать: «А вот я вас!», как драка закончилась… Собаки бросились бежать.
Первой с воем побежала беспутная дворняга, которую вообще никто не трогал, за ней припустил Завирайка. Один Цыган решил стоять насмерть за свой двор, но хозяин схватил его за обрывок веревки на шее и отвел на новое место жительства.