Сергей Анатольевич Иванов
Этот рассказ я посвящаю драматургу Михаилу Герману. Он очень помог мне в те дни, когда — буква за буквой — на свет рождался пёс Джулька. И ещё Михаил Герман — мой лучший друг.
За то и за другое большое ему спасибо!
Щенка назвали грозно — Джульбарс. Но ростом он был пока что меньше кошки, и лапы под ним качались. Только два дня назад у него открылись глаза. Поэтому видеть он ещё как следует не научился. Только и умел — различать темноту да свет. Жил он в конуре вместе с матерью и двумя своими сестрами. Ему всего было вдоволь: и молока, и мягкого шерстистого бока, под который так хорошо было залезать, и тёплого материнского языка.
Когда щенку исполнился месяц, за ним явился Лесник.
Он взял щенка из конуры, поднял его на вытянутых руках и стал рассматривать.
— Ну хорош! — сказал он. — Хорош!
— Джульбарс! — сказала Хозяйка.
— Ну уж Джульбарс, — усмехнулся Лесник. — Дружок — это да!
— А вырастет? — не соглашалась Хозяйка. — Так и будет со щенячьим именем всю жизнь бегать?
— Значит, даёшь ему имя на вырост? — опять усмехнулся Лесник. — Ладно, пусть так.
— Слушай, Лесник, — строго спросила Хозяйка, — ты берёшь собаку или нет?
— А как же, беру! — Лесник сунул щенка за пазуху овчинного тулупа. — Ну, поехали, Джулька!
Джулькина мать всё это время вертелась около Лесника, громко лаяла и смотрела жалкими глазами то на Лесника, то на Хозяйку. А Джулька ничего не понимал и поэтому ни о чём не жалел, он только чувствовал, что ему хочется молока.
Под тулупом он согрелся. Слепота от яркого декабрьского снега постепенно прошла. Он с удовольствием и тревогой вдыхал новые запахи: тулупа, свежего снега, саней. Особенно ему нравился один — резкий и сильный, смутно знакомый запах лошади. Джулька смотрел из-под тулупа на её тёмно-коричневый круп, на переступающие вразвалку нескладные задние ноги. Потом стал смотреть на деревья, которые неизвестно почему отплывали всё время назад. Он не понимал, что сани едут. А деревья были то высокие, то низкие, то зелёные, то чёрные, и снег был белый-белый, и поляны вдруг проглядывали из чащи, и вообще на свете всего было так много, что Джулька не выдержал этого и уснул.
Прошла неделя, потом ещё одна и ещё. Джулька рос не по дням, а по часам. Это на самом деле было так: люди растут не но дням, а но часам только в сказках, а собаки — в жизни. Джульке не так давно перевалило на второй месяц, а он уже был довольно большим щенком. В доме Лесника он знал все закоулки и каждую половицу глазастого соснового пола. Он уже умел неплохо бегать, особенно передними ногами, а вот задние были пока словно от другой собаки: они всё старались обогнать передние и забегали куда-то вбок. От этого Джулька шлёпался со всего маха. Потом лежал удивлённый, прислушиваясь к стуку сердца и ко всему своему телу.
Пока что Джулька жил в доме. Лишь несколько раз в день Лесник выпускал его прогуляться в маленький палисадник. Всё-таки Джулька был ещё очень мал — мог замёрзнуть, заблудиться. Да и мало ли что!..
А Джульке страсть как хотелось на улицу! Он то и дело шумно принюхивался к острому ветерку, струившемуся от двери, скулил и трогал дверь лапой.
Прошло ещё недели две, и Лесник наконец решил: псу пора жить на улице. К тому времени Джулька заметно повзрослел. Теперь уж его нельзя было причислить к той неопределённой породе, к которой относятся маленькие щенки. Нет, всякий сведущий человек сейчас же сказал бы, что Джулька — пёс породистый. Густая недлинная шерсть, ровные клинышки ушей, хвост бубликом, по-особому симпатичная и улыбчивая физиономия — всё выдавало в нём чистокровную охотничью лайку. Леснику — а он знал толк в собаках — щенок с каждым днём нравился всё больше.
— Джулька, Джуля! — говорил Лесник, поглаживая крепкое Джулькино тельце. — Молодец, охотник!
Джулька прижимал уши, улыбался и неистово махал хвостом. Хвост был ему пока слишком тяжёл, и каждый раз уволакивал всего Джульку то в одну сторону, то в другую.
...Было не обычное прогулочное время, поэтому Джулька обрадованно удивился, когда Лесник свистнул его и распахнул дверь. Джулька выбежал на крыльцо и хотел, как обычно, спрыгнуть в унылый и знакомый свой палисадничек. Но Лесник неожиданно подтолкнул его в другую сторону, и Джулька с восторгом прыгнул в сугроб — окунулся в него с головой, вынырнул, фыркнул и принялся носиться, бороздя носом пологие снежные увалы. Скоро Джульке стало жарко, он поел снегу и выбрался на тропинку, протоптанную от крыльца к проруби. Дорожка эта была похожа на узенькую мелкую канавку, по дну которой слабо текли запахи. Джулька побежал против течения — против ветра. Главный запах был ему знаком и сильно нравился: это был запах Лесника. Вдруг Джулька, сам не понимая, в чём дело, затормозил всеми четырьмя лапами, остановился как вкопанный. Прямо под ним зияла страшная чёрная дыра. Джулька не знал, что это, но понял: попади он сюда — обратно ему не выбраться! В Джулькином сердце кипели страх и ненависть, он хотел зарычать и не смог...
Лесник, увидев, что щенок стоит над самой прорубью, резко крикнул:
— Нельзя, Джулька, нельзя!
Джулька вздрогнул и попятился от чёрной дыры. С этой минуты слово «нельзя» навсегда соединилось для него с чем-то страшным, чёрным. «Нельзя!» — и Джулька не дотронется до лакомой колбасы. «Нельзя!» — и не растерзает кошку... Но это всё будет потом, не скоро. А пока Джулька с удовольствием бежал прочь от дыры, принюхиваясь к тропе. Вот поперёк проскользнул длинный и невкусный запах смолёных лыж. Джулька остановился на миг, нюхнул — как посмотрел! — в обе стороны по лыжне. Нет, этот запах ему совсем не нравился. Джулька пробежал ещё немного, и тут сердце его вдруг забилось громко, радостно, по-охотничьи: тропинку пересекал прекрасный запах. Он стоял в маленьких круглых ямках — на самом-самом их дне, как вода в пересыхающих лужицах. То был старый заячий след. Забыв обо всём на свете, Джулька бросился по нему. Но сейчас же за домом, где начиналось метелье царство, след исчезал — замело! Джулька попробовал найти след под снегом, но только заморозил себе нос.
Тогда он стал обследовать, обнюхивать утоптанные пятачки снега около Лесникового дома, неказистую, будто прихрамывающую сараюшку и сам дом. Кругом стоял заманчивый зимний лес. Джулька мог бы туда побежать, но словно какая-то цепь удерживала его возле дома: щенок побаивался далеко уходить от хозяина.
Лесник всё это время стоял на крыльце и с удовольствием наблюдал за Джулькой. Он думал о том, как научит щенка искать следы, как сделает из него заядлого охотника. Сколько дней и ночей проведут они совсем одни в лесу! А когда Джулька совсем вырастет, станет большим, взрослым псом, охотником, он поймёт, что его хозяин великий следопыт с твёрдой рукой и острым глазом. Об этом тоже думал старый Лесник и был спокоен и счастлив.
А Джулька продолжал носиться по снегу — осматривать, обнюхивать свои новые владения. Наконец он устал, ему захотелось домой, туда, где миска с едой, подстилка в уголку у стены и тёплая печка.
Джулька, шлёпая лапами, взбежал на крыльцо. Однако дверь молчала, притворившись стеной, — она была закрыта. А сам Лесник возился у сарая. Вот он вытащил какой-то ящик... или не ящик? Джульке эта вещь была знакома и чем-то тревожила. Поэтому он так и остался стоять на крыльце и продолжал наблюдать за хозяином.
Это была конура, которая осталась от прежней собаки. Лесник поставил её у сарая — там, где она стояла много лет. Место было хорошее, тихое: справа конуру защищал дом, сзади был сарай, а слева и спереди лес.
Потом Лесник сходил в дом, вынес Джулькину подстилку и миску. Джулька был очень удивлён. Подстилка — это он уже знал — была его «местом», как бы его домом. И вот теперь Лесник уложил её в конуру. Однако Джульке хотелось есть, и он потрусил за Лесником и миской.
Похлёбка оказалась сегодня особенно вкусной. Но едва принявшись за неё, Джулька заметил, что Лесник уходит в дом. А он, Джулька, остаётся здесь...
Щенок бросил есть и помчался следом за хозяином. Но Лесник обернулся через плечо и резко крикнул:
— Нельзя, Джульбарс!
«Нельзя» — это была страшная чёрная дыра. Джулька остановился, не понимая, чего хочет хозяин.
— Место, Джульбарс, место! — строго, но уже мягче произнёс Лесник.
«Место» — это была подстилка. Но ведь она в конуре... Джулька поплёлся к конуре. Ему было обидно. Но в то же время от конуры так хорошо пахло давно знакомым — тёплым, сладким, шерстяным. От конуры пахло собакой, такой же лайкой, как Джулька и его мать. Джульке это припомнилось очень смутно — как будто даже не припомнилось. Он залез в конуру, обнюхал там всё, вылез, доел вкусный суп, сбегал на всякий случай к двери. Дверь молчала, и Лесник не появлялся. Тогда Джулька окончательно вернулся в конуру.
Похолодало. Джулька свернулся в клубок, укрыл морду и лапы хвостом и, поглядывая одним глазом на синеющий и темнеющий снег, на тёмный уже лес, стал вспоминать, что, кажется, была когда-то такая же вот конура... нет, не такая, но очень похожая. И был ещё кто-то — кажется, Лесник... А может, не Лесник...
Джулька уснул и во сне вспомнил, кто был с ним в конуре: ему приснилась большая добрая собака — его мать. Немаленькие щенки никогда не помнят своих снов. И, проснувшись под утро, Джулька уже окончательно уверился, что тогда, давным-давно, в самом начале жизни, в той похожей конуре с ним был Лесник...
Прошла неделя. Джулька вполне освоился с новым жильём и с новыми своими владениями. Как мы уже знаем, дом Лесника стоял на большой поляне, окружённой высоким, как бы дремучим лесом. Конечно, лес этот не был дремучим: ветер приносил сюда скачущий отзвук далёких поездов, по воскресеньям здесь мелькали свитера лыжников. Но у Джульки была короткая память, и по вечерам — особенно по вечерам — ему иной раз мерещилось такое, от чего шерсть сама поднималась на загривке, и он начинал рычать в темноту, стараясь изо всей силы, чтоб рык его вышел побасовитей.
— Ну и Джулька! — удивлялся старый Лесник. — Ну и молодец! Чует!
А Джулька, ободрённый похвалой, принимался громко брехать, и сейчас же в ответ ему начинало браниться эхо. Леснику это скоро надоедало, он говорил с укоризной:
— Ну, Джуля, хватит, не будь пустомелей.
Гавкнув ещё раз пять, Джулька замолкал. Тотчас замолкал и его невидимый противник. Джульку это очень удивляло. А кругом воцарялась такая тишина, что, казалось, было слышно, как стоят деревья, укрытые снегом.
С тех пор как Джулька родился на свет, была всё зима да зима. И Джулька уже поверил, что на свете только и может быть снег и холод. Но вот в середине февраля вдруг грянула затяжная оттепель.
Первые два дня мокрыми волнами накатывался южный ветер. Цепляя верхушки сторожевых сосен, над лесом и над домом шли рыхлые тучи. Леснику нездоровилось, да и Джульке было как-то не по себе. У него тоскливо ныло сердце, и всё казалось, что случится какая-то беда.
Но вышло наоборот. Утром третьего дня вдруг засияло такое весеннее солнце — просто удивление! Выйдя на крылечко, старый Лесник сдвинул на затылок шапку, с удовольствием пыхнул своей коротенькой трубочкой и сказал:
— Ну, Джулька, дожили. Весна не за горами.
Джулька не понял, конечно, что сказал Лесник, но догадался, что теперь уж всё будет в порядке.
А кругом творилось невероятное. Снег, сперва неистово блестевший под солнцем, стал матовый, отяжелел. Теперь он уже не рассыпался под лапами ледяной трухой, а продавливался большими неровными пластами. Бегать по такому снегу было непросто. Очень скоро Джулька упарился. На дворе была настоящая теплынь, почти как в доме Лесника.
Так же было и в следующие два дня. По утрам снег лежал остеклённый хрупким настом, но уже к полудню с дома летели вразнобой крупные капели, а снег старел, темнел чуть ли не на глазах и оседал. С высоких елей то и дело рушились огромные шапки, оставляя за собой хвосты сверкающей пыли и качание ветвей.
Прекрасный этот праздник продолжался почти целую неделю. Потом зима опять взяла своё: сухой белый снег засыпал следы оттепели, а мороз что есть силы кусал Джульке нос и язык. Но Джулька помнил о том солнечном островке в огромном море зимы, помнил и надеялся побывать там хотя бы ещё раз.
А дни шли за днями. Был уже март — первый месяц весны. Мороз куда-то девался и только по ночам нет-нет да и заползал в конуру. Но это уж было не то! Жить Джульке становилось всё проще и веселей. Как раз к этому времени на опушке, у самого леса, объявились мыши. Там и здесь на твёрдом насте виднелись ходы в их норы. И всё кругом было исчерчено незаметными для глаза, но остро пахнущими мышиными тропами. Джулька с наслаждением вынюхивал эти места, но как поймать мышь, он не знал. Стоило ему сунуть нос в норку, как мышь выскакивала из другого входа, бежала по насту, словно коричневый дрожащий шарик, и снова проваливалась под снег. Джулька пробовал караулить, притаившись у норок. Но мыши, наверное, замечали из-под снега его тень. Ведь Джулька был по сравнению с ними настоящим слоном.
Только однажды ему повезло. Из норы, совсем близкой, неосмотрительно выскочил какой-то глуповатый мышонок. Джулька успел прыгнуть и цапнул мышонка за хвост. Огромное охотничье счастье тут же обрушилось на Джульку. Но это самое счастье и погубило всё дело. Джулька от радости сильно сжал челюсти, мышонок рванулся и тут же исчез в норке. А во рту у Джульки остался обрывок мышиного хвоста. Минуту Джулька стоял в растерянности. Наконец решил съесть хоть этот обрывок. Но хвост оказался удивительно невкусным. Джулька задвигал языком, затряс мордой и выплюнул свою жалкую добычу на снег. Больше мышами Джулька не интересовался.
Однажды утром — было это в конце марта — Джулька стоял под елью и облаивал синиц, нисколько, впрочем, его не боявшихся. Вдруг к дому Лесника подъехали сани, в которые был запряжён гнедой конёк. Из саней вылез Незнакомец. Джулька бросился к саням и к Незнакомцу, который уже поднимался на крыльцо.
Этому Джульку никто не учил, это он знал сам: есть на свете «чужие», и от них надо охранять Лесника. Джулька уже был у дома, когда дверь отворилась и вышел сам Лесник.
— О, Петрович! — сказал Лесник и протянул Незнакомцу руку.
— Здорово, Кузьма, — приветливо отозвался Незнакомец. Джулька зарычал, залаял, в его сердце горела огромная страшная злоба. И поэтому, может быть, впервые лай у него получился грозный, как у настоящего пса.
— Тихо, Джулька, свои, — ласково сказал Лесник.
Но Джулька не мог успокоиться. Тогда Лесник крикнул на него строго:
— Нельзя! Нельзя, говорят тебе!
Джулька почти сразу умолк, а Лесник, обращаясь к гостю, спросил:
— Ну как, хорош?
— Хорош! — ответил Незнакомец. — Ничего не скажешь, хорош! — Он тоже был охотник.
— Джульбарс! — с гордостью сказал Лесник, и Джулька, услышав своё имя, вильнул хвостом.
Лесник и Незнакомец ушли в дом, а Джулька понюхал сани, для порядку облаял конька, который стал всхрапывать и бить передней ногой в снег. Через некоторое время Незнакомец вышел, и Джулька уже на него не лаял — помнил про «нельзя». Он даже разрешил себя погладить. Потом Незнакомец сел в сани и укатил по дороге куда-то в лес. Вот и всё. Но Лесник вдруг начал делать какие-то непонятные и тревожащие Джульку вещи. Если б Джулька был человеком, он сразу бы догадался, что Лесник собирается в дорогу. Но Джулька этого, конечно, понять не мог, а только чувствовал прихлынувшую вдруг тоску.
Лесник часто ходил в дом, из дому, потом вдруг запер сарай, закрыл ставнями окна. Потом он вынес целый таз похлёбки и поставил её перед Джулькиной конурой. Похлёбка была очень густая, там было много хлеба и ещё мелко накрошено варёное мясо. Джулька сейчас же начал его выедать.