— Этого не может быть, — ответила девочка. — Теперь меня никто не слышит. Я даже сама себя не слышу.
— А! — сказал Тимоша. — Вот мне тоже говорили: «Не может быть, не может быть…» А я, дурак, поверил… И теперь всё!..
— Что «всё»?
— Не летаю больше! Раньше летал, а теперь разучился.
— Как это ты летал? — спросила девочка.
— Это… Просто! Хочешь летать — и летишь… Делаешься лёгкий-лёгкий. Шагнул — и сразу вверх… а потом над крышами, над улицами… в синеву, простор и ветер… — попытался рассказать Тимоша, но понял, что рассказать невозможно. — Вот, — сказал он грустно. — Даже рассказать не могу. Ты поняла что-нибудь?
— Поняла, — спокойно ответила девочка. — Летать — это, наверное, как петь!
«Нет, — подумал Тимоша. — Я иногда пою с Иваном Карлычем, но это не то. Разве можно сравнить это с полётом!»
Они пошли с девочкой по аллее, вышли к набережной, где от реки поднимался белый осенний туман. Он наползал на гранитные берега, поднимался выше и плыл между чёрными влажными стволами деревьев, накрывал опавшие листья, повисал на ветвях кустов.
…Мальчик и девочка шли в тумане, как в облаке. Деревья осыпали их мелким, почти невидимым серебряным дождём. Листья плавно опускались на воду реки, и река несла их на свинцовых осенних волнах к морю, как маленькие разноцветные корабли.
— Раньше, когда я пела, надо мной загоралась широкая разноцветная радуга, а над ней было такое синее небо, и простор, и белые облака… А мне казалось, что я состою из одного голоса. И могу голосом доставать до звёзд.
«Ух ты! — подумал Тимоша. — Так я петь не умею».
— Похоже, я когда летел, у меня такое же было, — сказал он девочке.
— Конечно, похоже, — ответила она. — Потому что это — счастье. Вот моя бабушка, которая в деревне живёт, вышивает так и плетёт кружева… И у неё на кружевах — синева, простор и ветер… Она мне и сказала, что это — счастье… А испытать его способен только тот, кто умеет что-то делать лучше других, как никто до него не умел…
Девочка опустила голову.
— Этим летом бабушка собиралась сплести кружевную радугу. Я должна была ей петь, а она бы плела… Но теперь всё пропало.
— Что пропало? — спросил Тимоша.
— Я же сказала: голос пропал. Я пела, у нас в музыкальной школе на концерте. И у всех были такие радостные и добрые лица. И надо мной загорелась радуга. Но вдруг один мальчик вынул пластмассовую трубочку и плюнул в радугу… И она сразу погасла.
— Эх! — Тимоша сжал кулаки. — А я бы ему!..
— А что толку… — печально сказала девочка. — Радуги всё равно больше нет… — Она помолчала и добавила: — А этого мальчишку пожалеть надо.
— За что это? — хмыкнул Тимоша.
— Да ведь он же плеваться стал от скуки. А скучал потому, что ничего не видел и не слышал. Ведь радугу-то видели не все, кто сидел на концерте, а только те, кто музыку чувствует. А этот совсем, считай, калека — слепой да глухой… Вот он и плевался.
— Всё равно. Надо бы ему крепко наподдать. Не понимает, так учился бы, старался, а то ишь расплевался! — сказал Тимоша. — Жалеть его ещё! За что? За то, что он радугу погасил? У меня вот тоже был такой случай… — И Тимоша хотел рассказать девочке про Барабашкина, но подумал и не стал. Не мужское это дело — про неприятности рассказывать. — Ничего, — сказал он. — Я тут с одним физкультурником познакомился, и он обещал со мной заниматься. Вот я стану сильным — тогда посмотрим…
— А я, наверно, стану деревом, — сказала девочка.
— Как это? — не понял Тимоша.
— Мне теперь все говорят и в школе, и дома: «Ты как плакучая ива». Вот я и стану плакучей ивой. Деревья ведь тоже поют, хоть их и не слышно.
— Как это — не слышно? Очень даже слышно, — сказал Тимоша. — Один раз мы с Иваном Карлычем гуляли в лесу, и я слышал, как сосны пели старую морскую песню. А берёзы пели про деревню.
— А маленькие клёны, — сказала девочка, — маленькие клёны всегда хлопают листочками, как в ладоши.
— Угу! — подтвердил Тимоша. Хотя, честно говоря, он только что всё это выдумал, чтобы утешить девочку. На всякий случай он сейчас прислушался, но деревья, обступившие их со всех сторон, молчали…
— Они сейчас молчат, — сказала девочка, точно прочитав Тимошины мысли. — Они нас слушают.
— Знаешь что… — предложил Тимоша. — А давай, ты попробуешь спеть. Я услышу. Споёшь?
— Нет! — покачала головой девочка. — У меня ничего не получится. У нас в музыкальной школе сегодня вечером концерт. Я должна была петь… Но все уже знают, что у меня пропал голос…
— Постой! Мало ли что знают! А ты приди! И запоёшь!
— Запою, да никто не услышит…
— Я услышу! — заторопился Тимоша. — Я приду и сяду в зрительном зале, и у тебя всё обязательно получится!
— Ты один так думаешь. А зрительный зал большой. Все как засвистят! Зашикают… — сказала девочка печально. — Один человек не зритель…
— А я приду не один, — придумал Тимоша. — Я с друзьями приду! Они у меня знаешь какие музыкальные! Ого! Рекс один чего стоит! Так исполняет!.. А Иван Карлыч?! Да его пра-пра-пра-(и так далее) дедушке сам композитор Бетховен песню написал!
— Правда? — ахнула девочка.
— Правда! Ты иди на концерт, готовься, а я мигом за ними сбегаю!
— Спасибо тебе, — сказала девочка, — но только всё равно ничего не получится. Только я выйду на сцену, как мальчишки начнут смеяться.
— Да что же это такое! — возмутился Тимоша. — Что же ты раньше времени-то в плакучую иву превращаешься?!
Он схватил девочку за руку.
— Слушай, а как тебя зовут?
— Катя, — еле слышно ответила она.
— Ах ты, Катя, Катерина… — вдруг неожиданно для себя лихим голосом пропел Тимоша. — А меня — Тимофей. В переводе это означает «простодушный», но я бы о себе этого не сказал! Показывай, где твоя музыкальная. — Он потянул Катю за руку.
Вот они перебежали горбатый гранитный мост, помчались по короткой улице с разными старинными домами, где балконы поддерживали бородатые дядьки с такими же мощными бицепсами, как у Тимошиного знакомого физкультурника.
У дверей дома, похожего на пианино и на торт одновременно, где среди всякой лепнины и завитушек не сразу и разглядишь вывеску: «Детская музыкальная школа», они остановились.
— Ну! — сказал Тимоша. — Давай, лети! Готовься и не волнуйся. А я сейчас! Мы скоро придём. Всё будет хорошо. И мы все будем с тобой рядом.
Катя послушно открыла тяжёлую высоченную дверь и шагнула через порог.
— Только ты, пожалуйста… Пожалуйста… — прошептала вдруг девочка хрипловатым, совсем не колокольчиковым голосом и схватила Тимошину руку своей холодной и мокрой, словно утопающий соломинку… — Ты приходи! Начало в полвосьмого.
— Да, я совсем скоро, — ответил мальчик.
Глава предпоследняя
«Ну! Давай! Давай!»
— Ты что, воще? — набросился на Тимошу Чижик, когда мальчик ввалился в квартиру. — Ну ты даёшь! Этот, железный, от волнения почти что не тикает. А тот воще… у него сердце слабое.
В квартире густо пахло валерьянкой.
— Как мы тут переволновались! — звякнул Будильник. — Ты же пропал на несколько часов!..
— Он жив! Он жив! Наш мальчик! Жив — это главное! — сказал слабым голосом Иван Карлыч. Он стянул мокрое полотенце со лба и водрузил на нос пенсне.
— Простите меня, что я заставил вас волноваться, — сказал Тимоша.
— Мог бы и позвонить, — звякнул Будильник. — Есть такое изобретение — телефон называется. Не слыхал?
— Только об себе и думает! — бурчал Чижик. — А эти тут из-за него… Вот бы тебя за такое да в инкубатор!..
— Господи! Весь мокрый! Холодный, — причитал Иван Карлыч, стаскивая с Тимоши куртку. — Немедленно в постель! Горчичники к ногам! Две таблетки аспирина внутрь и компресс на шею! — скомандовал он прежним твёрдым голосом.
— Нет! — решительно сказал Тимоша, — Горло у меня не болит, ангина прошла. Сейчас нам лететь надо!
— Куда? — ахнул Иван Карлыч. — Ты же целый день ничего не ел! У нас молочный суп киснет…
— Нужно лететь, иначе случится беда…
— Какая беда? — забренчал Будильник.
— Что с тобой опять стряслось? — забеспокоился Сурок.
— Не со мной, а с одним человеком. С Катей. Я потом всё объясню. По дороге, — принялся рассказывать Тимоша, торопливо вытаскивая из шкафа новый костюм, белую парадную рубашку, коробку с ботинками. — Собирайтесь! Все собирайтесь! Мы должны успеть на концерт!
Иван Карлыч кинулся чистить зубы и примерять галстуки.
Рекс скрылся в своей клетке и так завозился там, что картинки с мотоциклами стали отклеиваться сами собой. Будильник схватил суконку и стал яростно надраивать звонок.
— Скорее! Скорее! — торопил Тимоша.
— О господи, какая спешка, — пыхтел Иван Карлыч, причёсываясь перед зеркалом.
— Во даём! Во даём! — приговаривал Чижик, в бешеном темпе меняя футболки с тиграми на футболки с каратистами и автомобилистами. Наконец он так запутался в цепях и цепочках, что Будильнику пришлось перекусывать их кусачками.
Когда они выкатились из лифта и прибежали на автобусную остановку, на циферблате Будильника было уже без четверти семь.
— Опаздываем! Опаздываем! — притоптывал от нетерпения Тимоша.
Чижик в волнении бегал по троллейбусным проводам.
Редкие машины проносились мимо них, обдавая водяной пылью и мокрым ветром, а ни троллейбуса, ни автобуса всё ещё не было.
И тут Тимоша опять услышал, как тогда, в парке, далёкую грустную мелодию колокольчиков.
— Опаздываем! Опаздываем! — застонал он.
— Мальчик мой! — Иван Карлыч решительно закрыл свой зонтик с гнутой бамбуковой ручкой. — Если от этого зависит судьба человека, тебе нужно лететь!
— Но я разучился! — простонал Тимоша.
— Что значит «разучился»? — сказал Будильник. — Разве можно, например, разучиться плавать или ездить на велосипеде, если ты уже однажды умел это делать?
— Ты попробуй! — закричал Чижик.
— Попробуй, мой мальчик! Ну же, — подбадривал его Иван Карлыч.
Печальные колокольчики вызванивали тревогу, и каждый звук отдавался болью в Тимошином сердце.
— Боюсь! — шептал мальчик. — Боюсь.
И тут рядом с Тимошей, никем не видимый, возник солдат. Шапка сбилась ему на ухо, ватник расстегнулся, и под ним была видна насквозь мокрая от пота гимнастёрка.
— Давай, милый! Пробуй!
Он подхватил Тимошу под мышки и побежал, бухая стопудовыми солдатскими ботинками.
— Давай, родной! Давай! Получится!
Натужившись, он перехватил мальчика под локти и рывком поднял над головой.
— Ну! Давай! Ещё чуть-чуть…
И вдруг Тимоша почувствовал, что неведомая сила, как тогда, утром, поднялась в нём и вытолкнула в небо. Стремительно и легко он взвился над домами, описал круг и спустился в ущелье улицы, где, задрав голову, стояли Будильник и Сурок. А дедушка-солдат, видимый только мальчику, раскинул руки, словно поддерживал его, Тимошу, в небе…
— Молодец! — услышал Тимоша. — Лети, мой мальчик. Это у тебя наследственное!
Тимоша помахал рукой и полетел к центру города. Чижик пристроился за ним, как самолёт-истребитель вслед за ведущим…
Иван Карлыч проводил Тимошу глазами.
— Полетел! — Он растроганно высморкался в большой платок с кружевами. — Какое счастье! Наш мальчик опять может летать!
— Я всегда, всегда в него верил! — победно звенел Будильник, когда они вернулись домой.
— Он у нас замечательный! — говорил Иван Карлыч. — По первому зову бросился на помощь.
— Да, вот только про нас забыл, — грустно вздохнул Будильник.
— Что же в этом ужасного? — сказал Иван Карлыч. — У него там новые друзья, его ровесники. Всё абсолютно естественно. Что ему делать со старым облезлым Сурком?..
— И старым Будильником, которого сделали из отходов машиностроения ещё в первую пятилетку! — подхватил ему в тон Будильник.
— Давай-ка лучше заварим чайку! — предложил Иван Карлыч. — Мне прислали замечательной степной травы душицы, положим её в чайник для запаха. Только я сначала приму валидол… Столько волнений сегодня!..
Но не успели они поставить чайник на газ — б-б-бах-х-х! ба-бах! Что-то заколотилось в стекло балконной двери.
Оба кинулись открывать дверь.
— Рекс! — оторопел Иван Карлыч. — Вернулся? Почему?
— Нипочему! — ответил Чижик, вытирая мокрые лапы о ковёр. — Нипочему, и всё! Они там будут музыку слушать, а вы тут одни… Лучше я с вами.
— Но там же будет концерт классической музыки! — заволновался Сурок. — Рекс, тебе просто необходимо послушать!
— Всем необходимо! — расчирикался Чижик. — Этому необходимо девчонку спасать, мне необходимо музыку слушать!.. А вы тут… Они там будут веселиться, а вы тут одни… И никакого мне концерта не надо! Я, может, это… чаю хочу! Во!
И он вздёрнул свой носишко к потолку.
Будильник поставил перед ним на стол самую большую и красивую чашку.
— Рекс! — торжественным голосом сказал Иван Карлыч. — С завтрашнего дня начинаем регулярные занятия музыкой! С завтрашнего дня мы начинаем учить гаммы.
— Гаммы так гаммы! — шмыгнул носом Чижик.
— Рекс! Я обещаю вам, — снимая пенсне, сказал Иван Карлыч, — вы будете настоящим музыкантом.
— Я вам буду помогать! — сказал Будильник. — Я могу отсчитывать такты, как метроном.
Но тут распахнулась балконная дверь и в комнату влетел румяный, запыхавшийся Тимоша.
— Ну что же вы тут! — закричал он. — Здрасте! Я там для вас места занял, а вы тут чаи распиваете.
— Ур-р-ра! — затрезвонил Будильник. — Я знал, что ты вернёшься. Знал!
— Рекс! — скомандовал Тимоша. — Бери Будильника. Ивана Карлыча я беру на себя…
— Стоит ли! — забормотал Сурок. — Я такой тяжёлый старый…
— Ты что, воще? — зачирикал Чижик. — Куда мы без тебя! Тоже придумал: «старый»! Никакой ты не старый!
— От всей этой кутерьмы у меня голова идёт кругом, — сказал Иван Карлыч. — Ой, что это со мной происходит? Ой, взлетаю. Ой, батюшки!
И он плавно, как солидный воздушный шарик, поднялся под потолок.
— Вперёд! — скомандовал Тимоша.
Рекс вместе с Будильником нулей вылетел в окно. За ними, торжественно покачиваясь, выплыл Иван Карлыч.
Тимоша заглянул в свою комнату. Дедушкин портрет висел на своём обычном месте. И дедушка-солдат всё так же стоял в растоптанных ботинках, в обмотках, с тяжёлой санитарной сумкой на боку. Вот только под ватником виднелась потемневшая от пота и дождя гимнастёрка.
— Спасибо, — сказал Тимоша, дотрагиваясь до стекла. И ему показалось, что дедушка улыбнулся в ответ. А может быть, в стекле отразилось Тимошино лицо? Ведь он был так похож на своего дедушку.
Глава заключительная
«Синева, простор и облака…»
Известный всему району бандит и ворюга кот Епильдифор стащил у рыболова-любителя целую связку рыбы, которая вялилась на балконе. Связка была внушительная, и Епильдифор помучился, пока заволок её на крышу, неподалёку от водосточной трубы. Здесь он обычно отдыхал или упражнял голосовые связки, горланя старинные и современные кошачьи песни.
Есть Епильдифор не хотел. Ещё утром он уволок пять котлет в детском саду, потом напился молока в молочном магазине, где специально путался под ногами у покупателей, чтобы, споткнувшись, они уронили бидон или раскокали бутылку.
Так что в его животе, туго набитом всякой снедью, уже не было места для рыбы. А украл он её из принципа «тащи всё, что плохо лежит». Кроме того, ему хотелось насолить рыбаку-любителю, поскольку кот сам ненавидел воду и презирал рыбаков за их любовь к рекам, морям, озёрам и прочим мокрым местам.
Развалясь на крыше, он представил, как рыбак соберёт друзей отведать вяленой рыбки, как те рассядутся вокруг стола и хозяин побежит на балкон, а там…
— А там… — Епильдифор затрясся от смеха. — Рыбка стала птичкой! Хе-хе…
Он пыхнул зелёными искрами глаз, потянулся с наслаждением, выпуская когти, и собрался было запеть, как вдруг увидел, что прямо на него по небу мчатся три фигуры, мало похожие на птичьи. Кот вскочил и от страха выгнулся дугой. Неведомое создание с хвостом и чем-то звенящим чуть было не сшибло Епильдифора с ног.