— А куда вы идете?
Дум рассказал, что идут они к Краю Земли, чтобы заглянуть в Бездну, посмотреть, что это такое.
— Бездна? — переспросил музыкант. — Это, наверно, жутко интересно! Я хотел бы взглянуть в нее хоть одним глазком! Я иду с вами!
— Готово! — услышали все трое (Хоть-Куда стоял рядом с Думом и Невпопадом раскрыв рот) и оглянулись. Напролом, весь красный от натуги, натягивал тетиву на огромный, в сучках, с полуободранной корой лук. — Готово! — повторил он. — Я свалю из этой штуки даже оленя! Ты называешь ее луком?
— Я называл ее гуслей, — грустно ответил музыкант.
Наутро четверка отправилась в путь. Селение воинов они обошли стороной. Вдалеке от него поохотились — по старинке копьем, потому что Напролом не сделал еще наконечника для стрелы. Загнали антилопу и стали жарить ее на Огне, разведенном в небольшой рощице посреди высокотравной степи.
— Расскажи нам о своем народе, — предложил, вороша жаркие угли под вертелом с мясом антилопы Дум. — Ты сказал, что ты из племени воинов?
— Да, мы племя воинов. Война у нас в крови.
— Как это? — не понял Хоть-Куда.
— Очень просто. — Голос музыканта был, как и прежде, печален. — Наш колдун рассказывает нам, что когда бог племени слепил нас из глины и начал варить для всех кровь, чтобы оживить глину…
— Варить? — переспросил Хоть-Куда. Он не спускал глаз с жарящегося мяса, но слушал внимательно.
— Бог приготовил большой чан, навалил туда разных трав, которые собрал сам, залил водой и начал варить. Варить кровь нужно долго, и когда бог прилег отдохнуть, его враг…
— Враг? — На этот раз спросил Напролом.
— Ну да. Завистник. У нашего бога много завистников. Дело в том, что люди у него получаются лучше, чем у других. У других они выходят низкорослые, горбатые, кривобокие, косые, хромые, немощные, глупые…
— Это ты не про нас случайно? — встрепенулся Напролом.
Музыкант на вопрос не ответил. Он продолжал:
— И вот один из завистников нашего бога взял да и подбросил, пока он спал, в чан горького перца. Бог проснулся, стал и дальше помешивать варево, не зная, что это уже едкое зелье…
А когда кровь была готова, он стал оживлять глиняные фигуры, вливая горячую жидкость в рот каждой. Ну и удивился же наш бог, когда увидел, что первая же оживленная им пара принялась плеваться и кусаться, тузить друг дружку кулаками и ногами!
С той-то далекой поры в нашей крови перец, и мы все время воюем. Посмотрели бы вы на наше племя! Уж какие мы битые-перебитые! У кого нет руки, у кого — ноги. У кого нет носа, у кого — глаза, у кого — пальцев на руке, уши у большинства оторваны в боях, а зубы выбиты. Волосы повыдраны, самые воинственные — самые плешивые, у всех синяки. Все мы в шрамах, руки-ноги переломаны, а кости срослись косо-криво-некрасиво… Голоса у нас хриплые, громкие — будто мы все время в бою. Когда наш бог взглянет на нас, ему становится тошно. Раньше мы шли на битву ради завоевания новых земель, но теперь у нас, после наших войн, осталась только та земля, что лежит под домами. Племя из-за этого вечно голодно, и вокруг селения нет ни птиц, ни ежей, ни змей, ни лягушек, ни даже бабочек. Сейчас, когда у нас появилось новое оружие, замышляется еще один военный поход, который должен принести победу…
— А чем вы воевали до лука? — спросил Напролом.
— О-о, у нас много оружия! Во-первых, дубинки. Но не простые, а: короткие, длинные, крючковатые, с набалдашниками…
Воин Напролом поцокал языком, поерзал и придвинулся к рассказчику, а Хоть-Куда взялся поворачивать вертел с мясом, потому что оно начало подгорать с одного боку.
— Набалдашники, — продолжал Невпопад, — у нас тоже разные. Обожженные в Огне и необожженные. Вымоченные в соленой воде, резные, шипастые — в них вставлены острые камешки.
Копья у нас тоже разные. Длинные, средние и короткие; кремневые ножи — широкие, зубчатые, клювовидные…
Напролом не успевал цокать языком.
— А для чего вам крючковатые дубинки?
— Чтобы подтаскивать к себе противника и откусывать ему нос.
— Теперь послушай меня, — обратился к музыканту Дум. — Как случилось, что ты не стал воином?
— Наверно, моим глиняным предкам влили в рот слишком мало крови или она остыла…
— А может, наоборот, — заметил Дум, — слишком много и почти кипятка… У меня к тебе еще один вопрос. Как выглядит ваш бог?
— Наш бог, — гордо ответил Невпопад, — не простой, как у других, наш бог замысловатый.
— Что-что-что? — вытаращил глаза Хоть-Куда.
— Ну-ка отвечай! — рявкнул Напролом.
— Замысловатый, — повторил Невпопад. — Сейчас я все объясню. Ведь по сути нас, драчунов, сделали два бога. Первый — тот, что лепил нас из глины и варил кровь. Второй — подмешивал в варево горький перец. Два — от этого никуда не денешься. Кому из них кланяться? И вот наши предки, те, что видели обоих создателей, и придумали вырезать из дерева бога о двух лицах. То есть замысловатого. Одно лицо у него — удивленное, другое — высовывает язык…
— А как же вы ему молитесь? — спросил Хоть-Куда.
— Правильно спросил, — одобрил его Невпопад. — Молимся мы тоже замысловато. Каков Бог, такова и молитва. Мы ходим вокруг Двуликого по кругу и кланяемся то одному, то другому лику, кланяемся быстро, чтобы Противоположный не заметил поклончика. И ходим по кругу тоже быстро — чтобы, как я уже сказал, никого не обидеть.
— Во дают, — качая головой, произнес Хоть-Куда, а Дум мельком подумал, что надо бы запомнить это новое выражение и донести его до своего племени.
— Дать бы кому-нибудь по башке! — угрюмо отозвался Напролом, но не уточнил, кому именно, потому что сам не знал.
После еды, чуть еще посидев у затухающего Костра, путешественники встали и пошагали в сторону восхода Солнца, которое было уже высоко. Они разговаривали. Внуки Горы спрашивали у музыканта про его сородичей-вояк, он рассказывал и в свою очередь интересовался их племенем. Этой беседы хватило бы надолго — ведь оба племени не были знакомы, но Невпопад, прервав вдруг разговор, замолчал и оглянулся. Оглянулся и остановился.
— Пошли, пошли, что ты отстаешь! — позвал его Напролом. Он шел чуть впереди: он и слушал, и успевал смотреть по сторонам, выглядывая какого-нибудь небольшого зверя, на котором мог испытать свой лук.
— Не могу, — ответил Невпопад. — Чем дальше мы уходим от наших, тем тяжелее становятся мои ноги. А сейчас их будто связали — я не в силах сделать и шага.
— В чем дело? — спросил Дум. — Мы хорошо поели и отдохнули. Разве не так?
— Все так, как ты сказал. Но я понял, что не могу без моего племени. Какое бы оно ни было, как бы ко мне не относилось, я без него не могу.
— Ты ведь хотел увидеть Бездну! — сказал Дум. — Будет ли у тебя еще раз такая возможность?
— Да, хотел, — ответил музыкант. — Это правда — хотел. Что делать! Бездна меня подождет. Я уже сказал вам — наши готовятся к очередной войне. Имею ли я право их бросить?
— А чем ты им поможешь, когда ваши возьмутся за оружие? — спросил Напролом.
— Еще в Лесу я придумал новенькое. Я срежу тростник, просверлю в нем дырочки и сделаю поющую дудку. Когда мои братья услышат новую музыку, может быть, им расхочется воевать?
Дум на это сказал так:
— Боюсь, что из трубки ваши сделают еще одно оружие, а ты получишь новые тумаки. Но, видно, такая уж у тебя судьба! Прощай, Невпопад! Если мы останемся живы и если ты останешься жив, если, короче говоря, мы встретимся — нам будет о чем потолковать!
— Договорились! — с облегчением крикнул музыкант и бросился назад так быстро, что его не догнала бы стрела.
КОВАРНЫЕ ТЕНИ
30 тысяч лет назад людские племена жили вдалеке друг от друга и сталкивались только на охоте, когда забредали в поисках дичи в Неведомые Края. Тогда можно было идти помногу дней и не встретить никого, кроме, конечно, зверей. И встреча эта иногда не сулила ничего хорошего ни человеку, ни зверю.
Они, встретившись, ворчали друг на друга, сверлили глазами, переступали ногами, пружинили мышцы, короче — соразмеряли силы. И порой расходились с миром.
Если были сыты.
Напролом, уже два дня, пробуя лук и стрелы на всем, что было приметного, научился попадать в цель. Он уже попадал в ствол дерева, в камень, в горку земли, нарытую кротом, в крупный лист какой-нибудь травы…
Дум, шагая и шагая, тоже не терял времени зря. Шаря глазами по земле, он в конце концов нашел то, что искал. На берегу маленькой речки он углядел обломок кремня, на привале умело расколол его другим кремнем так, что у того появилось острие, потом взял у Напролома стрелу и привязал к ней этот обостренный кусочек сухожилием — прочно-прочно. Стрела получила наконечник!
И стоило Напролому уложить стрелу на лук, как поблизости от них остановился заяц, тетива была натянута до предела, стрела охотника свистнула — и скоро наши путешественники жарили мясо… Напролом, обгладывая косточку, шевелил время от времени губами — он наверняка сочинял рассказ о том, Как Он Первым Же Выстрелом Убил Зайца.
После удачной охоты, еды и отдыха (валяния на траве) путешественники продолжили путь. Они шли весь день.
И вот завечерело, Солнце за спиной путников краснело и крупнело — оно, казалось, созревает, как яблоко, и так же тяжелеет, как оно…
Путники оборачивались, чтобы глянуть на яблоко, готовое упасть и пропасть, и ускоряли шаг. По траве под их ногами лилась им навстречу прохлада.
Тени их удлинялись, тени давно обогнали путешественников, спеша попасть на ночлег, торопили их, убегали…
Напролом вдруг остановился и потянул носом.
— Я чую дым, — сказал он.
Дум и Хоть-Куда тоже принюхались. Да, в вечернем воздухе появился дым, но не такой, как от пожара, а дым, в котором были запахи еды, близкого жилья и, чудилось, он несет даже шум людского поселения.
Напролом, еще раз понюхав воздух, указал направление, откуда плывет дым, и скоро путники на самом деле увидели несколько дымных столбов и услышали далекие еще людские голоса.
Кто там? Не ждет ли их опасность? Что принесет новая встреча?
Они шли все медленнее, все осторожнее, но не крадясь, а в полный рост, чтобы племя у костров не подумало о них плохое.
И вот кто-то увидел их, закричал другому, тот — третьему…
Навстречу чужакам двинулись воины племени с копьями в руках. Наши трое переложили свои копья в левую руку, а правую подняли ладонью вперед. Увидев этот всеобщий знак мира, группа воинов расступилась, и перед путешественниками предстал низенький пузатый человек, что стоял широко расставив ноги. Наверняка это был вождь племени. Он пальцем поманил их к себе.
Они пошли еще медленнее, чем прежде, еще осторожнее, не сводя глаз с пузатого и все-таки поглядывая налево и направо — на копья, занесенные над их головами.
— Стойте! — услышали путники, не дойдя до толстяка десяти-двенадцати шагов. — Остановитесь!
Наши трое замерли на месте.
— Стойте там, где стоите! — прокричал пузатый. — И не двигайтесь, пока вам не разрешат!
Дум, хоть-Куда и Напролом подчинились приказу. Между тем, главный, стоявший посредине вооруженной толпы, подал какой-то знак рукой, из толпы выскочили двое мужчин с глиняными горшками в руках и по команде толстого плеснули водой на землю как раз в том месте, где находились тени голов путешественников.
И чуть вода коснулась земли, как толпа отпрянула, а несколько воинов взмахнули копьями. Взмахнули, замерли, вытаращив глаза на землю, политую водой…
Ничего не случилось. Чужеземцы переглянулись.
Вождь подал еще знак, из толпы выбежали двое других мужчин — с горящими ветками. Они что-то непонятное выкрикнули и ткнули ветками в тени голов путешественников. Ткнули — и отпрыгнули. А вместе с ними разом — одним движением — отшатнулась и толпа, и сам толстый, как ни было ему трудно, отскочил на два шага.
И опять ничего не произошло.
Вождь подал и третий знак, и снова из толпы показались двое мужчин. В руках у них на этот раз было по куску мяса. Они боязливо приблизились к теням пришельцев, замершим на земле, и поднесли к ним мясо. Толпа сжалась в один комок и негромко завыла.
Но и в этот раз с тенями ничего не случилось. Они остались неподвижными, только шевельнулась тень головы Напролома, который повернулся к Думу спросить, что тот думает по этому поводу.
— Можете подойти ко мне! — крикнул вождь. — Подойти и рассказать, кто вы такие и что делаете на нашей земле.
Путники подтолкнули друг друга локтями и сделали несколько несмелых шагов вперед. Они не знали, что еще ждет их после столь странных действий чужого племени.
Подошли, наклонили головы…
— Мы издалека, — сказал Дум, — и идем к тому месту, где восходит Солнце. Ваша земля оказалась на нашем пути. Позволь нам переночевать здесь.
Вождь молча рассматривал чужеземцев, то, как они были одеты, как вооружены.
— Вы пришли к нам, когда Солнце заходит, и все тени вырастают, — ответил он, внимательно оглядев рослого Напролома. — Скоро ночь, кто знает, как поведут себя ваши тени в темноте?
Дум понял, что и здесь с ответами надо быть осмотрительным.
— Насколько я знаю наши тени, — сказал он скорее наобум, чем наверняка, — они лежат рядом с нами всю ночь и не делают ни одного самостоятельного движения. Мало у кого, — добавил он, видя по лицу вождя, что говорит правильно, — мало у кого я видел такие послушные тени!
Дум покосился на спутников — Напролом ковырял в ухе и гримасничал, будто Думовы слова были не по его ушам, а Хоть-Куда от напряжения высунул язык.
Вождь согласился с чужаком, но не во всем.
— Когда говоришь ты, светлокожий, — это одно, а вот что взбредет в голову темной твоей тени, да еще ночью — этого никто не знает!
И на это надо было ответить — толстяк ждал, не спуская настороженных глаз с Дума.
— Тень, — сказал, чуть промедлив, тот, — хоть и темна, но она, ты ведь знаешь, следует за тобой, как ребенок. Если правильно ее воспитывать, у нее не будет неожиданных мыслей.
Теперь задумался, наклонив голову, вождь: ответ был для него, кажется, нов. Подумал, подумал, подозвал незнакомцев поближе.
— Сядьте, — повелел он, — тогда ваши тени укоротятся. А еще лучше — лягте: я буду чувствовать себя спокойнее.
Наши путники — а к этому времени они еле держались на ногах — с удовольствием растянулись на земле.
Вождь тоже прилег, вслед за ним разлеглось полукругом и все племя.
— Пока готовится ужин, — заговорил он важно, — я расскажу вам историю о коварстве тени, историю, услышав которую, вы содрогнетесь и всегда уже будете оглядываться на собственную тень, как это делаем мы, ожидая от нее подвоха. Эта история передается у нас от поколения к поколению и все знают ее наизусть.
При этих словах вся толпа придвинулась к вождю, обступила его, нависла над ним.
ПРИДИРА
— Давным-давно, — начал вождь торжественно, — когда тени были просто тенями, а не кем-нибудь еще, жил в наших краях тигр — огромный, оранжевый, полосатый. Он занимался тем же, чем занимаются все тигры — ловил оплошавших и пожирал их. Всем-всем он походил на остальных тигров, кроме одного — был жуткий придира.
Поймает, например, оленя и говорит ему: "Я тебя давно заприметил, голубчик! И губами ты как-то шлепаешь по-особому, и ходишь не так, как все — переваливаясь. Видно, много о себе думаешь! Опять же и пятно у тебя на боку — понял, за что я тебя невзлюбил?"
Или прихлопнет между делом зайца. Прихлопнет и поворчит над ним: "Сам махонький, на один мой зуб, а уши больше, чем у меня! Да еще прыгает! Ты что — лягушка? Как было не осерчать!"
А однажды тигр точно так же разворчался на… собственную тень. Было это в жаркий день, когда тигра донимали блохи. Чесался он, чесался и вдруг что-то заметил… Заметил, да как рявкнет: "А ты-то, тень, отчего чешешься?! Скажешь, что и тебя заели блохи? Уж не передразниваешь ли ты меня?"
Тень, понятно, ничего ему не ответила.
А тигр не успокаивался: "И еще ответь мне — почему ты не полосатая, как я? Что ты этим хочешь сказать? Что, может, лучше меня?"