Однако одна поляна сменялась другой, за преодоленным буреломом возникал новый, а опушка все не показывалась. Напротив, лес становился угрюмее, неприветливее. В сердце работного стала закрадываться тревога: не заплутал ли? Но остановиться и уточнить направление не решился – и без того много времени потерял. Так и бежал Абросим все вперед, пока, выбившись из сил, не запнулся о старую корягу и не растянулся на земле.
Сколько пролежал Абросим, сказать трудно. К действительности вернул работного далекий пушечный выстрел. Повинуясь тревожным предчувствиям, Абросим поднялся на ноги и снова пустился бежать через лес, раздирая одежду и руки о ситхинский терновник.
Когда наконец меж деревьев показались строения Архангельской крепости, Плотников понял: сердце его не обманывало – он опоздал.
Эта горькая истина открылась Абросиму не только в пожаре над кровлей казармы и даже не в победных возгласах индейцев за крепостной стеной. У ворот заселения промышленный увидел ползающих по земле коров, утыканных колошенскими стрелами и копьями. Тех самых буренок, которых даже в голодную скорбутную зиму пощадили поселенцы, помня о родимых краях, думая о будущем. И если уж эта дорогая крестьянской душе скотина досталась тлинкитам на растерзанье, значит, ее действительно некому больше защищать.
Не думая о том, что нет у него никакого оружия, Плотников рванулся было к заселению, готовый следом за товарищами принять смерть, но маленькая цепкая рука неожиданно легла ему на плечо.
Глава вторая
1
Сколь замечательны, Господи, творения рук твоих!
Дивится человек красоте, Тобой созданной, а разумом постичь ее не может.
Поднимаясь по шаткому настилу причала Охотского порта, Кирилл Хлебников наткнулся на чудо…
Среди разнокалиберных бочек и тюков, приготовленных к погрузке на отправляющийся в Нижне-Камчатск галиот «Константин», на небольшом походном стульчике спиной к Ламскому морю сидела девушка с раскрытой книгой в руках. Только что вынырнувшее из-за горизонта светило запуталось лучами в ее волосах, озаряя чело сидящей нежным золотистым сиянием. Трепетные длинные ресницы девушки чуть вздрагивали, на губах блуждала еле заметная улыбка. Таких красавиц Кирилл не встречал никогда, да и не доводилось задумываться ему о том, что значат женщины в его жизни.
Кирилл был шестым, последним ребенком в семье Тимофея Ивановича Хлебникова – кунгурского городского головы, унаследовавшего этот пост от своего отца и деда, сделавших немало доброго для уездного городка.
С ранних дней судьба не баловала Кирилла. Мать его умерла при родах. Отец, с виду дородный, крепкий мужчина, недолго пережил ее, сгорел от неведомого недуга.
Кормильцами большой семьи сделались старшие братья – Алексей да Иван, много разъезжавшие по торговым делам. В доме же всем хозяйством заправляла сестра Ольга – девушка нрава строгого, неласкового: слова участливого от нее не дождешься.
Лишенный с детских лет материнского тепла, Кирилл рос затворником. Бывало, целыми днями просиживал у окна, сквозь мутноватые стекла изучая окружающий его мир.
Кунгур раскинулся на высоком холме, омываемом с двух сторон полноводными Сылвой и Иренью, у столбовой дороги в Сибирь. В центре города – деревянная крепость. В ней Благовещенский собор. На площади перед ним выставлено десятка два пушек, из которых и пяти годных не наберется. Вокруг площади теснятся лавки, цейхгаузы, набитые товарами: кожей, льном, патокой. В стороне от них, держа дистанцию, – воеводская канцелярия, над которой герб Кунгура с изображением медведя, несущего Евангелие с крестом (принадлежность к Пермской губернии) и рог изобилия с сыплющимися из оного колосьями.
Дом Хлебниковых, справный, двухэтажный, тут же, неподалеку от воеводского. Братья рассказывали Кириллу, что был он пожалован семье за заслуги Хлебниковых перед отечеством. Дядя Кирилла, Емельян Иванович, отличился при защите Кунгура от разбойных шаек своего мятежного тезки – Пугачева. Якобы даже пленил кого-то из его ближайших сподвижников и за подвиг свой вместе с золотой саблей получил право на владение домом.
Вся незамысловатая жизнь Кунгура разворачивалась перед взглядом мальчика. Отворялись и закрывались лавки и магазины, густо пыля, проползали в сторону заката бесконечные обозы с сибирскими и местными товарами. Им навстречу гремели цепями вереницы колодников. Из окон родительского дома юный Кирилл видел лобное место, на котором выставляли на посмешище толпе разорившихся должников с надетыми на них металлическими ошейниками.
Однажды, уже подростком, младший Хлебников увидел, как подвергли истязанию молодую женщину. Какую она совершила провинность, он не знал, но в память Кирилла навсегда врезалось, как дюжий кат рванул полотняную рубаху у нее на спине и занес кнут. Женщина истошно взвизгнула, обрывками одежды пытаясь прикрыть от взглядов зевак свои беззащитные груди с острыми, как у козы, сосками. Свистнула плеть. Выдохнула в такт кату толпа. Задымился на молочно-белой спине кровавый рубец…
Не в силах более смотреть на пытку, Кирилл выбежал вон из горницы, забрался в чулан и расплакался. Никому из домашних не рассказав об увиденном, с той поры он стал еще замкнутее. Дичился повзрослевших и думающих только о замужестве сестер. Оживал лишь, когда возвращались из дальних поездок братья. Побывальщинам их не было конца. От братьев и узнал Кирилл о безводных калмыцких степях, о караванах звенящих колокольчиками надменных верблюдов, о диковинных городах, возникающих в пустыне, словно миражи, со стройных башен которых – минаретов – возносят хвалу своему богу – Аллаху тамошние священники – муллы. Иван и Алексей рассказывали меньшому о морях, за которыми лежат не знающие холодов страны, в которых живут люди, чья кожа черна, будто печная сажа…
А потом у Кирилла появились книги. Братья научили его грамоте. И с этого момента жизнь Хлебникова приобрела новый смысл. Поначалу обрадовавшись успехам Кирилла в науке, подивившись тому, с каким азартом младший брат набросился на чтиво, проглатывая книги без разбору, старшие потом забеспокоились: не повредила бы эта грамота Кириллу. Теперь его из дома ни за что не выманишь. Просиживает в своей горенке до полуночи, склонившись над чтением. То, что свечей на него не напасешься, это полбеды. Беда – отрок ведь уже. Другие в его-то лета на гулянку торопятся, на девок заглядываются. А этот – бука букой! Уж не хворый ли, не сглаженный? Вроде и в детстве не роняли… Однако и полено одно от другого хоть сучком, да отличается. А люди тем более. Всяк своим умом живет. Ничего, переглядывались братья, жизнь свое возьмет, вразумит, научит быть как все…
Только жизнь, которую Кирилл узнавал из прочитанных книг, была не такой скучной, обыденной. Она манила его к себе неудержимо, как влечет за собою вдаль тающий в синей выси косяк журавлей, как зовет вослед своей темно-зеленой волне Сылва. Тесный кафтан привычного кунгурского быта мешал вдохнуть эту новую жизнь полной грудью, не позволял увидеть, что там, за окоемом.
Все чаще стала приходить в голову мысль отправиться в те края, о которых столько слышал и читал.
А тут и случай представился.
В декабре 1800 года проезжавший через Кунгур комиссионер Российско-Американской компании Горновский остановился на ночлег в доме Хлебниковых. После чаепития Кирилл, отбросив природную застенчивость, засыпал гостя вопросами о компании, о Новом Свете. И вскоре, выхлопотав при помощи Горновского себе подорожную, наспех простившись с запричитавшими сестрами (даже Ольга не выдержала – прослезилась), Кирилл солнечным морозным утром выехал из родного города по Сибирскому тракту, который должен был привести его на край света.
…Путь до Охотска был многотруден и занял более полугода. Несмотря на подорожную, дававшую Хлебникову право на трех лошадей и проводника, двигались неспешно, вместе с компанейским обозом. Так оно и спокойнее: в лесах вдоль дорог немало разбойных людишек, да и зверья всякого хватает. Тягомотная дорога хотя и утомляла, зато давала возможность поговорить, узнать получше новые места, расспросить Горновского о предстоящей службе.
И еще – эта дорога подарила Кириллу настоящего друга – Абросима Плотникова, которого по случаю спас Хлебников из трясины.
Почти три месяца шли они вместе по летнику от Иркутска до Охотска, через топи, леса, горы, ведя под уздцы лошадей с компанейской поклажей в берестяных коробах – тунтаях, изнывая от оводов и мошкары. По вечерам, у костра, под веселое потрескивание валежника говорили о будущем, об Америке. Какая она?
Обстоятельства разлучили их в Охотске. Берег отдаленный, к которому так торопился Кирилл, отодвинулся от него на неопределенный срок, стал казаться почти недосягаемым.
Правитель Охотской конторы Российско-Американской компании, дальний родственник ее основателя, Семен Шелехов, выведав от Горновского, что Хлебников смышлен и в грамоте силен, назначил его приказчиком в Гижигинскую губу.
Целый год на оленях и собаках объезжал Кирилл занесенные по самые купола юрты эвенов и коряков, выкупая у них по указанию Горновского ценную рухлядь и моржовый клык. Не единожды замерзал он в метельной тундре, проваливался под лед полярных рек, простужался и тяжело болел. Но молодость одолевала хвори, и Кирилл снова отправлялся в путь.
Много диковинного открыл ему этот дикий, неприветливый на первый взгляд край. Путешествуя по тундре, видел Хлебников, как мечутся по снежной пустыне многотысячные стада оленей, рога которых напоминали кустарник, заиндевелый от жестокого мороза. Наблюдал он и медвежьи семьи, по нескольку десятков вдруг. Правда, медведи были тут кроткие: убегали прочь от одного нечаянного крика. Хотя встретиться с таким один на один – не приведи господи!
Многое довелось испытать Кириллу, и все же судьба хранила его. Для чего? Может быть, для дороги. Ведь и сама она, уводящая вдаль, бесконечная, сделалась за это время судьбой Хлебникова, вбирая в себя без остатка его вчерашний, нынешний и завтрашний день. И если бы внезапно кто-нибудь спросил его о том, что есть счастье, Кирилл, не задумываясь, ответил бы: дорога. По крайней мере, так казалось ему до нынешнего утра, пока лучи солнца не высветили перед ним, поднимающимся по скрипучему настилу Охотского порта, необыкновенную девушку с книгой в руках.
Застывший, подобно каменному идолу в кайсацкой степи, Кирилл мог бы простоять вечность, если бы его не окликнул помощник капитана галиота мичман Штейнгель:
– Когда закончим погрузку, Кирилла Тимофеевич? – Хлебников отплывал на «Константине» суперкарго и отвечал за находившиеся на причале грузы компании.
– До полуночи, сударь, должны управиться, – поклонившись мичману, ответил приказчик, и поскольку знакомство их с помощником капитана было давним, да и отношения здесь, на краю матерой земли, освобождали людей разных сословий от излишней чопорности, рискнул негромко спросить:
– Не изволите знать, господин мичман, кто сия дама на причале?
– Как, вы ничего не слышали? – Штейнгель, по годам ровесник Хлебникова, резво наклонился к его уху и горячим шепотом выдохнул новость, которая еще четверть часа назад потрясла самого мичмана:
– Это же их превосходительство Елизавета Яковлевна Кошелева – супруга нового камчатского губернатора. Они-с только что прибыли из Якутска и отправляются в Нижне-Камчатск с нами, на «Константине»… Ах, что за женщина! Чудо, как хороша…
– Точно так, чудо… – почему-то не узнав своего голоса, согласился Кирилл.
2
С той поры, когда породнившийся с Византией великий московский князь Иван III соединил греческого двуглавого орла с иконой святого Георгия Победоносца на своем стяге, две головы государственного герба России должны были напоминать миру об исторической необходимости для россиян зорко поглядывать и на запад, и на восток.
Правда, с тех старозаветных времен внешний вид державной птицы, по мнению генерала Павла Ивановича Кошелева, существенно изменился: появились в нем некоторые диспропорции – заметно вытянулось оперение левого, восточного крыла, несоразмерно увеличивая его размах, удлинилась шея соответствующей из голов.
Глядя на карту Российской империи, разостланную перед ним на обтянутом вылинявшим зеленым сукном столе Охотской канцелярии, Павел Иванович ясно представил распластанного над ней геральдического хищника, правое крыло которого закрывало часть Речи Посполитой, соседствуя с Пруссией и Австрией, другое оперением своим доставало аж до Нового Света. А там, где перья этого крыла крепились к костистому остову, – на краю матерой земли, – находился сейчас волею судеб и государя он, генерал-майор Кошелев.
«Даже люди редких достоинств зависят от своего времени. Не всем суждено то время, какого они заслуживают», – любил повторять Павел Иванович высказывание испанца Бальтасара Грасиана, с «Карманным оракулом» которого он уже много лет не расставался. Человеком выдающихся качеств он себя не считал, да и на время, выпавшее ему, грех жаловаться.
Офицер суворовской школы, Павел Иванович оказался в самой гуще политических и военных событий, определивших не только его судьбу, но и судьбы всей Европы. Одно последнее десятилетие чего стоит…
Маскарадная коалиция, как скажут потом историки политических недоразумений, когда на взвихренную революцией безбожную Францию двинули свои войска православная Россия, протестанская Англия, католические Австрия и Неаполь и магометанская Турция, люто ненавидевшие друг друга, закончилась потрясшим современников альпийским походом Суворова. В нем участвовал и Кошелев. Героические победы, закипевшие в котелках суворовских чудо-богатырей, привели к парадоксальному финалу: трое из союзников России снова превратились в ее противников, а четвертый, самый беззащитный – король неаполитанский, брошенный коалицией, – погиб. Все прочие результаты суворовского перехода, сравнимого разве что с походами Ганнибала, спустя год битвой при Маренго уничтожил молодой корсиканец, за несколько месяцев перед этим чудом улизнувший из Египта от англичан и сделавшийся вдруг повелителем республиканской Франции.
Что же касаемо живых героев суворовского похода, включая престарелого генералиссимуса, так отечество, в лице властей предержащих, вскоре забыло о них. В истории такое не редкость. Другие наступили времена, другие нравы.
Мрачные годы правления Павла, отца нынешнего монарха, Кошелев, выслуживший к тому времени чин полковника и успевший подать в отставку, провел в родительском имении в Тульской губернии.
В середине февраля 1801 года его неожиданным письмом срочно вызвал в столицу старый сослуживец генерал Беннигсен. Встретились в доме генерала Талызина. Шампанское фонтанировало непрерывно, пьяные гвардейские офицеры в открытую костерили взбалмошного императора и его фаворитов, вспоминали золотую эпоху вседержавицы Екатерины. Кошелеву, отвыкшему в провинции от многолюдных застолий и знавшему о происходившем в Санкт-Петербурге только из осторожных писем друзей, запомнился гвардейский поручик, с пьяной бравадой восклицавший:
– Какая напасть, господа! Кругом одни вонючие прусские крысы! А российских славных мужей – в Сибирь! Да-с… из-за пуговицы на параде! Верите ли, господа, каждый раз перед экзерцицией я, как кучер, сухари с собой беру – не ровен час из строя да прямо на этап…
– Лучше жену к себе веревкой привяжи, – хохотали собравшиеся.
– Потерпите, господа, – средь общего гула возвысил голос граф Панин, – недолго нам это сумасшествие лицезреть осталось.
…В ночь с 11 на 12 марта того же года Кошелев в числе прочих заговорщиков под командой невозмутимого Беннигсена потайным ходом проник в спальню императора в угрюмом Михайловском замке. Оставленный предводителем на часах у входа в императорские покои, Павел Иванович не видел, что происходило за дверьми, но по приглушенным возгласам, раздававшимся из-за них, по запылавшему вдруг лицу Леонтия Беннигсена, выскользнувшего из спальни и протянувшего одному из гвардейцев свой белый поясной шарф, догадался о происшедшем.
В пасмурную погоду звезд на небе не разглядеть. А вот в смутное время политических переворотов звездопады – дело обычное. В те дни, когда северная столица закружилась в вихре праздников, связанных с восхождением на престол императора Александра, радуясь больше концу прежнего царствования, чем началу нового, звездный дождь коснулся своим крылом и Павла Ивановича.