Виктор Голявкин
Рассказы
Мальчики и девочки
Корреспондент Гера Крошечкин
Когда у Геры Крошечкина появился фотоаппарат, он сразу стал в центре внимания. Ходит в центре, а мы по бокам. Каждый просит, чтобы его сняли, а Гера возмущается — мол, всех людей снять невозможно. А сам снял петуха. И где он его нашёл, подумать только! Во всём городе ни одного петуха не видно. Оказывается, он его на базаре сфотографировал. На базар за петухом ходит, а своих товарищей снимать не хочет! Куда это годится?
Окружили ребята Геру Крошечкина, галдят, умоляют сфотографировать, а он важничает. Круглый отличник Миша махнул рукой и говорит:
— Да ну его! Будет петухов снимать да куриц, кому это надо!
Миша круглый троечник (это чтоб их не путать), на Мишу-отличника полез. Заискивает перед Герой, чтобы тот его снимал почаще. Но Миша-отличник отскочил в сторону — да прямо на ногу старосте Камилле Николаевой.
А Гера эту сцену сфотографировал.
Миша круглый троечник заорал:
— Смотрите-ка, смотрите! Успел заснять, когда Миша-отличник на Камиллиной ноге стоял, вот молодец!
Камилла заплакала, а Гера её тут же сфотографировал всю в слезах.
Камилла говорит сквозь слезы:
— Вы же видите, какие ужасные сцены он снимает! Мне на ноге чуть пальцы все не отдавили, а для него сенсация. Вот до чего он дошёл со своим аппаратом!
Круглый троечник Миша говорит Гере:
— Я готов, пусть кто угодно стоит на моей ноге, только бы меня засняли!
Круглый отличник Миша говорит ему:
— Мы знаем, ты на всё готов, только бы не учиться. Ни одной четвёрки за всю жизнь не получил.
— И с тройками всю жизнь переводят, — ответил Миша-троечник.
— Зато тебе будет в жизни трудно, — сказал Миша-отличник.
— А тебе легко?
— Мне легче.
— А мне сейчас легче, — сказал Миша-троечник.
А Гера сейчас же эту сцену снял.
Мише-троечнику очень не понравилось, что его зафиксировали в такой момент, и он стал возмущаться, а Гера — улыбаться.
— Ты ведь сам просил, — говорит ему Гера.
— Я не так просил.
— А как?
— По-другому.
Стоит расстроенный и зевает.
И опять Гера его снял.
— Да ты что, нарочно? — разозлился Миша-троечник. — Не смей меня снимать с раскрытым ртом!
— А ты закрой рот, — говорит Гера.
Миша-троечник так стиснул рот, что даже зубы скрипнули, тут Гера его сейчас же и сфотографировал.
Миша испугался, что у него на фотографии теперь получится свирепое лицо, но Гера объяснил, что на фотографии не будет слышно скрипа зубов, и Миша-троечник успокоился.
Камилла вытерла слезы и говорит:
— Гера Крошечкин действительно способный человек. Он ловко успевает подмечать. Но это не всё. Что он снял? Меня плачущую, Мишу-троечника с раскрытым ртом, Мишу свирепого, Мишу расстроенного и Мишу-отличника, стоящего на моей ноге. Кому нужны такие фотографии? Разве мне, старосте, и Мише-отличнику нужны такие фотографии? Они никому не нужны, даже самому фотографу.
Но Гера сказал:
— А зато мне смешно. Я буду смотреть на ваши фотографии и показывать другим, и мы все вместе будем хохотать.
— Я тебе покажу, как надо мной хохотать! — заорал круглый троечник Миша, но Камилла его остановила.
Круглый отличник Миша сказал:
— Как же он будет надо мной смеяться, если я круглый отличник? А у него две двойки. Это я над ним должен смеяться вместе с его фотоаппаратом, если на то пошло!
— А что, нельзя зевать? — раскричался троечник Миша, — Что, нельзя зевать?!
От его крика Гера Крошечкин стал вовсю зевать, и Миша сказал:
— Сам зевает, а другим не даёт.
Но тут, глядя на Геру, все стали отчаянно зевать и долго не могли остановиться.
После этого Камилла сказала:
— Наш Крошечкин со своим аппаратом вполне мог бы классу пользу принести. Если бы он имел поручение от пионерского отряда, представляете? Давайте-ка, ребята, его корреспондентом стенной газеты выдвинем. Согласен быть корреспондентом?
— Ох, наверное, это трудно, — испугался Гера.
— Легко, легко! — закричали ребята. — Мы будем только сниматься, а ты нас снимать.
— Только вас одних снимать? — опять испугался Гера. Ира-санитарка говорит:
— Заснял бы ты, Гера Крошечкин, как от нас некоторые ускользают, когда мы у них уши и руки проверяем, — и посмотрела на круглого троечника Мишу, — получилась бы у тебя отличная картинка.
Гера Крошечкин подумал и сказал:
— Это можно.
— Сфотографировал бы пушкинские места, родную нашу природу, которую воспел поэт, — сказала Камилла.
— Это верно, — сказал Гера.
И Гера Крошечкин согласился стать корреспондентом.
А для начала сфотографировал весь довольный, улыбающийся класс на фоне карты мира для праздничного номера стенной газеты.
Карусель в голове
К концу учебного года я просил отца купить мне двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт на батарейках, самолёт на батарейках, летающий вертолёт и настольный хоккей.
— Мне так хочется иметь эти вещи! — сказал я отцу. — Они постоянно вертятся у меня в голове наподобие карусели, и от этого голова так кружится, что трудно удержаться на ногах.
— Держись, — сказал отец, — не упади и напиши мне на листке все эти вещи, чтоб мне не забыть.
— Да зачем же писать, они и так у меня крепко в голове сидят.
— Пиши, — сказал отец, — тебе ведь это ничего не стоит.
— В общем-то ничего не стоит, — сказал я, — только лишняя морока. — И я написал большими буквами на весь лист:
ВИЛИСАПЕТ
ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ
САМАЛЁТ
ВИРТАЛЁТ
ХАКЕЙ
Потом подумал и ещё решил написать мороженое, подошёл к окну, поглядел на вывеску напротив и дописал:
МОРОЖЕНОЕ
Отец прочёл и говорит:
— Куплю я тебе пока мороженое, а остальное подождём.
Я думал, ему сейчас некогда, и спрашиваю:
— До которого часу?
— До лучших времён.
— До каких?
— До следующего окончания учебного года.
— Почему?
— Да потому, что буквы в твоей голове вертятся, как карусель, от этого у тебя кружится голова, и слова оказываются не на своих ногах.
Как будто у слов есть ноги!
А мороженое мне уже сто раз покупали…
Быстрей, быстрей!
Наши шефы, шестой «а», соревновались с шестым «б» — кто лучше и быстрее поможет одеться в раздевалке своим подшефным. И вот после звонка мы помчались в раздевалку, и тут началось это одевалочное соревнование. Два шестых уже ждали своих первоклассников. Очень строгое жюри устроилось на подоконнике, чтобы лучше видеть. Пятьсотсвечовые лампочки вкрутили дополнительно к дневному свету. Самодеятельный школьный струнный оркестр расположился невдалеке. Оркестр грянул — и пошло! Ох, что тут было!
Моим шефом был Светик Костров. Он очень волновался. Как только я подбежал к нему, он заорал:
— Давай ногу! Ну! Ногу давай! Суй в ботинок ногу и не рассуждай, малыш! Нужно быстрей! Ты быстрей можешь? Ну!
С трудом он запихивал мою левую ногу в правый ботинок, и я не рассуждал.
— Не везёт, вот напасть! — ворчал он и тряс меня за ногу изо всех сил. Но я держался за вешалку и не падал. Вешалка качалась, и сверху падали шапки. — Давай другую ногу! Побыстрей! Ну! И не рассуждать!
— Как же я тебе другую ногу дам? — сказал я. — На чём же я тогда стоять буду?
— Не рассуждай, малыш, много ты понимаешь!
— Отпусти мою ту ногу, — сказал я, — тогда я тебе дам эту.
— Ну, быстрей давай, не рассуждай!
Теперь он стал напяливать левый ботинок на мою правую ногу. И я ему сказал об этом.
— Не заметят, — отвечал он, — раньше нужно было говорить, малыш! Не время рассуждать, пойми. Где шапка? Шапка где твоя?
— Да вон Васька её нацепил.
— Чего это он? Ну, даёт! Ладно. Некогда тут рассуждать. Бери Васькину! И побыстрей!
— А Васькину вон только что сейчас Пчёлкин надел…
— Хватай тогда Пчёлкина шапку. Быстрей! Где она? Какая? Покажи мне. Вот не ожидал… никак не ожидал, что может так с шапками получиться!
— И Пчёлкиной уже нет, — говорю, — ни одной шапки нет, все расхватали…
— Без шапки иди! На авось! Выручай своего шефа! Что творится! Мы пропали! Проиграли! Вот досада… Э-э-э-эх! — Он очень суетился и вспотел.
Светик ловко надел на меня пальто, и пальто было тоже чужое. И я сказал ему об этом.
— Не снимать же его, малыш! Где мы тут сейчас найдём другое? Бодрей держись! Не дрейфь! Улыбайся жюри! Как будто ты в своём пальто! Давай!
И я побежал. На авось.
Пальто толстяка Вовки Ивина висело на мне мешком. Нестерпимо жали мои собственные ботинки.
— Здравствуйте, — сказал я жюри.
— У тебя с одеждой всё в порядке? — спросил член жюри.
— Так точно, всё в порядке, — сказал я по-военному.
Он смотрел на моё пальто, а я ему улыбался.
— А где шапка? — спросил он.
— А я закалённый, — сказал я, улыбаясь.
— Как это понять?
— Я в школу без шапки пришёл, — сказал я, улыбаясь.
— Ишь ты, предусмотрительный, — сказал член жюри.
— Так точно, предусмотрительный, — сказал я по-военному.
— И всегда ходишь в школу без шапки? — спросил член жюри.
— Всегда, — сказал я, улыбаясь.
— Ишь ты, — повторил член жюри. Он не знал, как со мной поступить: засчитывать или не засчитывать, и внимательно посмотрел на мои ботинки, — зашнурованы неплохо, ишь ты!
— Неплохо, — сказал я.
— Так все без шапок придут, — сказал он.
— Придут, — сказал я.
Тогда он сказал (в какой раз!):
— Ишь ты!.. — И добавил: — Иди.
Но другой член жюри спросил:
— Ты своё пальто надел?
В это время подскочил Вовка Ивин в моём пальто. И все члены жюри зароптали на своего придирчивого товарища, чтобы он не задерживал молодцов, которые чуть ли не самыми первыми оказались одетыми. И тогда придирчивый член жюри тоже мне улыбнулся понимающе.
Я нашёл Ваську и сказал ему:
— Побольше бы таких соревнований — тогда бы все мы научились надевать свои собственные вещи быстро, как военные по тревоге.
И Васька согласился.
— Быстрые, Костров, у вас ребятки! — сказал придирчивый член жюри моему шефу.
Светик застеснялся, надо же! Слезу даже смахнул. Подбежал ко мне, руку пожал. И то же самое сказал: побольше бы таких соревнований, в другой раз не подкачаем.
— Ни за что не подкачаем в другой раз, — сказал я.
Вдруг объявили:
«Представителям шестого «а» вместе с подшефными выйти на середину круга, и пусть ваши ловкие и быстрые ребятки пройдут под гром оркестра, чтобы мы все могли на них полюбоваться».
Самодеятельный струнный оркестр из всех своих балалаек грянул марш, а мы зашагали по кругу.
Жали мои ботинки ужасно, а Вовкино пальто болталось на мне и крутилось. С Вовки валилась шапка, и он поминутно её поправлял. И с другими нашими ребятами тоже творилось невообразимое. Ведь я был не один в жалком виде.
— Шагай, не рассуждай, малыш, — сказал мне Свет Костров.
Кругом все хохотали.
И тогда мы с Вовкой засмеялись со всеми вместе.
Эх, Катя, Катя!
Совсем маленькие дети плескались в волнах, а Катя сидела на камушке и не купалась.
Один мальчишка хотел потащить её в воду, но она так закричала, что он испугался и стал собираться уходить.
— Почему ты отказываешься купаться? — поинтересовался он.
— Я боюсь волн, — отвечала она с таким видом, как будто говорила: «Я ничего на свете не боюсь».
— Но там ведь очень мелко, — уверял мальчишка.
— Но зато ты заметил, как я непохожа на других?
Удивлённый мальчишка говорит:
— Но ведь это очень плохо, если ты боишься.
— А зато все купаются, а я сижу.
— А зато ты сидишь, а все купаются, — засмеялся мальчишка.
— А зато ты заметил, какой у меня твёрдый характер? — И она так скрипнула зубами и вытаращила глаза, что мальчишка отбежал от неё довольно далеко и оттуда закричал:
— Сама боится, а сама пугает, чучело! Часами тренировалась перед зеркалом!
Одна женщина выходит из воды и говорит:
— А я чуть в обморок не упала от твоей гримасы. Могла бы утонуть.
— Да, я много тренируюсь перед зеркалом, — отвечает Катя, — чтобы всех пугать.
— Зачем?!
— Чтобы все меня боялись и разбегались в разные стороны.
Другая женщина входит в воду и говорит:
— Только ты меня, пожалуйста, не пугай, а то я не умею плавать.
Один загорающий мужчина говорит:
— А может, из неё вышла бы актриса на трагические роли?
— Нет, нет, — сказала женщина, вышедшая из воды, — все зрители скорей всего убежали бы из зрительного зала.
— А я бы их догнала и назад вернула, — говорит Катя.
— Ишь ты, какая шустрая, интересно, как бы тебе это удалось?
— А я как скрипну зубами — и они обратно побегут.
— Пошла бы ты в воду, — говорит женщина, вылезшая из воды, — да поучилась бы плавать.
— А мне так интересней, — отвечает Катя.
Тут многие включились в разговор:
— Я думаю, когда эта девчонка вырастет, она доставит всем хлопот! С ней очень трудно будет разговаривать, а ещё труднее — работать.
— А сейчас с ней легко? Сейчас уже с ней просто невозможно разговаривать!
— И самой ей потом будет нелегко в сплочённом коллективе.
— А как она напугала этого мальчишку! Он теперь долго не появится на пляже.
А Катя сидит на камушке и потихонечку улыбается:
«Вот как я заставила всех о себе заговорить! Конечно, я очень даже не похожа на других!»
Как всегда, переходила улицу в неположенном месте и чуть не попала под машину.
Скрип тормозов. Толпа.
Милиционер её спрашивает:
— Ты, наверно, пионерка?
Она смотрит на милиционера вытаращенными глазами и говорит:
— Недавно…
— Куда же ты идёшь?! — возмущается шофёр.
— Домой…
— Не домой, а под машину!
— Она, видите ли, шла домой!!! — возмущается народ.
— А ещё ведь пионерка!
— Пионерка-то она недавно…
— Октябрёнком-то она была! Мой внук-октябрёнок при переходе улицы ведёт меня за руку, а не я его, — похвалился старик с палкой, — и мы ни разу не попали под машину.
Милиционер говорит:
— А ведь эта девочка очень просто могла до дому не дойти.
— А я могла бы до работы не дойти, — говорит перепуганная женщина, — из-за этой девчонки машина въехала на тротуар.
— А я могла бы не дойти до магазина, — сказал кто-то.
— Неужели ты всего этого не понимаешь? — говорит милиционер.
— Я всё понимаю, — говорит Катя и продолжает вытаращенными глазами смотреть на милиционера.
Из толпы говорят:
— Может, этот ребёнок не совсем здоров, тогда другое дело.
— Как это могут родители выпускать больного ребёнка на улицу!
— Ты, наверное, нездорова, девочка? — спрашивает милиционер.
Катя сразу смекнула:
— Да, да, мне придавили голову.
— Чем?!
— Дверью.
— Кто?!
— Сосед.
Из толпы вопрос:
— Когда?
И Катя говорит:
— Вчера.
— Ребёнку нужно лежать, раз только вчера ей придавили дверью голову.
— Да, эти подвыпившие соседи совершенно не могут пользоваться дверьми!
— Да таких соседей…
Какая-то старушка говорит:
— Я знаю одного соседа, товарищ милиционер, который беспрерывно хлопает дверьми.
Другая старушка говорит:
— А я знаю соседку, которая всё время хлопает дверьми — трах! бах! — как пушка в Петропавловской крепости, и я думаю, уже двенадцать, а ещё утро.