Юз Алешковский
1
В первый же день каникул отец сказал мне:
— Сегодня поедем в деревню к дедушке. Я взял отпуск на три дня.
У меня дух захватило от радости, но я спросил, притворившись равнодушным:
— А потом в лагерь?
— На все лето поедешь! — упрямо и зло сказал отец и добавил, наверно, подумав, что мне неохота в деревню. — Посмотри, на кого ты похож. Я в твои годы был в два раза выше. А лицо? Бледное, как черт знает что. Стыдно деду показываться. Чахлое ты дитя города. Кибернетические кружки и книжки, которые ты глотаешь, сделают тебя к тридцати годам стариком. Да! Да! Не улыбайся! С лысиной и одышкой. А там — инфаркт. И что дальше? Калека. И никакой от тебя пользы и радости ни людям, ни этой же кибернетике, ни самому тебе…
Отец еще что-то говорил насчет здорового тела и духа, а я смотрел на себя в зеркало и думал: «Ну, маленький, ну, бледный, ну, узкоплечий. Ну и что? Главное в человеке — мозги. А они у меня хорошо работают. Это все говорят. И лучше уж я буду я, а не Булкин — чемпион школы по боксу. Из-за этого бокса у него голова плохо работает по физике».
— Если тебя не заставишь — ты целый день будешь ходить голодный. Ты есть разучился! Ты бы о нас подумал! — крикнул отец.
— Скоро изобретут питательные таблетки. Правда, сначала для астронавтов, а потом для нас, чтобы не теряли время на еду, — сказал я.
— Дед тебя там поставит на ноги. И не бери ты с собой книжки! — сказал отец так умоляюще, как будто книжки были страшным ядом, подтачивающим мое здоровье. — Ты уже перевыполнил план по чтению на тысячу процентов.
— В книжках заключена информация, — сказал я, — она оседает в памяти, а потом всплывает. Чем больше я прочту сейчас, тем меньше времени потрачу в будущем.
— А не лопнет твоя голова от информации? — спросил отец, закипая. — И почему моя и мамина информация не оседает в твоей голове и не всплывает? Может быть, это плохая информация, когда тебе пользы желают? А?
— Информация не бывает плохой. Она бывает неверной, — вежливо, чтобы не заводить отца, ответил я.
— Значит, она неверная?
— По-моему, да, — сказал я.
— Иногда мне кажется, что я разговариваю с роботом, — задумчиво сказал отец. — Надо бы с самого начала водить тебя на мороз и заставлять работать. Фрукт парниковый!
— Человека нельзя насильно программировать. К сожалению, он пока что еще не робот, — заметил я.
— Короче говоря, никаких книжек! — потребовал отец. — Дай слово!
— Зачем слово? Я сам решил ничего не читать летом. Я же не маленький уже. Я уже са-мо-о-бу-ча-ю-щий-ся! Не могу же я себя правильно запрограммировать, а поступить лживо. Это недостойно человека. Я уже не говорю о роботе, — заявил я.
— Значит, ты совсем стал роботом? Самообучающимся, говоришь? Значит, обучать тебя уже никто не может? — Тут отец взорвался. — Простите, а высечь вас могут, если мое программирование не действует?
— Могут, — сказал я тихо. — Но это — нелепо. К примеру, тебе показалось, что электронная машина ошиблась, а ты по ней от злости — кувалдой!.. Полупроводники разбиты, реле разломаны. Нельзя и нелепо. Вот тебя бил дедушка?
— Ну, не то чтобы бил… так, крепко за грудки потряс. Он хотел сделать меня ветеринаром, а я не хотел и не стал, — признался отец.
— Вот видишь! Он потряс за грудки, и у тебя в голове что-то стряслось. И ты не стал ветеринаром, — схитрил я, и отец попался на удочку.
— Зато я стал модельщиком! Понял? Со мной академики советуются. Нет таких машин, чтобы умней моих рук были!
— Нет — значит будут, — сказал я. — Наши возможности безграничны. Подумаешь — модели из дерева! Мы скоро научим машины моделировать чувства!
Отец задумчиво посмотрел на свои руки, подобрел и спокойно сказал мне:
— Дурак.
— Значит, ты тоже был самообучающимся, если сам не послушал дедушку? — спросил я.
— Не путай, не путай! Мне было тогда восемнадцать. И я не ошибся. И вообще: вещи ты будешь собирать, самообучающийся?
— Да, — сказал я.
— Ну, спасибо. Как-то полегче стало, — сказал отец.
— Можно я возьму в деревню пластинки и проигрыватель? — спросил я.
— Зачем? — насторожился отец. — Ты же презираешь «симфонии» и «дрыгалки»?
«Дрыгалками» я называл джазовые пластинки.
— Мне нужно провести небольшой опыт. Я хочу убедиться в том, что одна биологическая загадка действительно существует.
— А отдых?!
— Проведение любопытного опыта и будет отдыхом. У меня же голова на плечах. А в ней — мозг. Что же ему простаивать? Знаешь, во что обходится простой электронной машины? И потом, я даже не буду слушать музыку. Она мне нужна только для опыта.
Отец брезгливо посмотрел на меня и задумался.
— Ладно, бери проигрыватель. Физик ты.
— От лирика слышу, — радостно парировал я.
2
Днем, когда отец ушел за билетами, я быстро сложил в рюкзак вещи и взялся за подготовку самых главных деталей своего плана — пластинок.
Мне нужно было взять с собой симфонии и джазовую музыку. Потому что недавно в старом номере журнала «Знание — сила» я прочитал заметку о влиянии музыки на рост растений.
Оказалось, что после порций джазовой музыки опытные растения вытянулись намного больше, чем растения, получившие порции «симфоний».
Я подумал, что если результат опытов не случаен, а это и должны были доказать мои опыты, то какие откроются возможности!
Десятки фантастических проектов замелькали у меня в голове и дух захватило от радости, когда отец сказал: «Поедешь на все лето».
«И вообще, не из-за того ли я такой маленький, что отец каждый вечер после работы заводит симфонии?»
Я положил наугад несколько пластинок на дно чемодана, подумав при этом: «Какая все-таки это глупая часть человечества! Композитор Бетховен, например, выдумал симфонию. Ну, ладно. Слушал бы ее сам, а он ведь отрывал от дела целый оркестр. Человек пятьдесят! А сколько людей сидело в зале и, вместо того чтобы изобретать самолет или пароход, смотрело, как дирижер машет своей дурацкой палочкой, и слушало пиликанье.
Вот и жили люди столько веков без умных машин из-за всякой музыки и прочего искусства. Небось композиторам не попадало от средневековья, а изобретателей и астрономов сжигали на кострах».
Я с отвращением кинул в чемодан три долгоиграющих джазовых пластинки. «Куда ни шло задумчиво слушать симфонии, но специально ехать в танцзал и целые вечера убивать на дрыганье ногами!.. Вот так же, наверное, согревались дикари и не догадывались, что лучше сесть, подумать и открыть огонь. Хватит! Пора поставить музыку, вернее, звуковые колебания, на пользу людям. А то еще пять веков будем топтаться на месте, вместо того чтобы осваивать другие планеты!!!»
Поверх пластинок я положил кое-какие инструменты и большой моток провода в прозрачной изоляции.
Банку с проросшим горохом для опытов я решил нести в руках, чтобы горошинки не задохнулись в чемодане.
Светло-желтые и зеленоватые с белыми язычками ростков они разбухли на влажной вате в запотевшей изнутри банке, и я с волнением рассматривал их на солнце…
3
Как только поезд тронулся, отец сказал:
— Люблю стук колес… Добрая музыка… Всегда она меня убаюкивает, — и уснул.
А я подумал: «Действительно. Как трудно по ночам машинистам, когда их убаюкивает стук колес, не спать и смотреть вперед…» — и тоже уснул.
Нас разбудил проводник. Справа за окном вагона была сплошная темень, а слева розовело, мелькали столбы и деревья, как будто поезд мчался по самой границе дня и ночи.
Я первый спрыгнул с подножки, а отец, уже на ходу, за мной, потому что на нашей станции поезд стоял всего одну минуту.
Нас никто не встречал. Я поежился: было холодновато.
— Наверно, дед проспал, — сказал отец. — Ладно, доберемся как-нибудь сами. Красиво как! Смотри. — Он остановился, когда мы переходили запасной путь.
— Что красиво? — спросил я.
— Под ногами у тебя. Роса на рельсах… розовые капельки от зари… И шпалы от росы побелели.
— Ну и что? — я пожал плечами.
Отец наверняка стал бы спорить, ругать меня роботом, если бы вдруг не увидел около станции спящего в телеге дедушку. Невыпряженная лошадь дремала, низко склонив голову над охапкой сена.
Когда мы подошли ближе, она вздрогнула, всхрапнула и переступила с ноги на ногу, а дедушка заворочался, но не проснулся.
Отец натянул ему на голову бушлат, закричал: «Уа-ах!» — и засмеялся.
Дедушка заворочался под бушлатом:
— Не напугаешь! Не ахай, — потом сел, протер глаза, расцеловался с отцом и хотел расцеловаться со мной, но, взглянув на меня, продрогшего, только жалостно скривился.
Отец виновато сказал:
— Отличник он… Кибернетикой занимается.
— Поехали, — хмуро сказал дедушка.
Я вырыл норку в теплом сене, поудобнее улегся, и лошадь с места пошла рысцой.
Дедушка с отцом сидели впереди, свесив ноги с телеги, и разговаривали о какой-то красавице-церкви, которую хотят снести преступники-дорожники.
Отец изредка оборачивался и говорил:
— Смотри, березняк какой! Будто табунок белых жеребчиков скачет… А озерко! Голубое, и кувшинка как зрачок! Смотри на природу-мать, физик!
Я молчал, притворившись спящим, а сам думал:
«В нашем веке красота не в березняках и кувшинках… Красота в лабораториях, где ничего лишнего. Одни приборы, строгие, умные, и каждый помогает раскрывать загадки природы. А отец только: «Ах, красота! Ах, природа!» Прямо как девчонка, нюхающая ландыши. Ей и в голову не приходит, что над разгадкой природы запахов бьются лучшие умы человечества».
Тут я почувствовал себя счастливым человеком, оттого что живу в двадцатом веке, когда все можно изучать на молекулярном уровне.
«Еще займусь теорией запахов», — размечтался я, вдыхая запах сена, а потом незаметно уснул и проснулся, когда лошадь остановилась у дедушкиной избы.
Отец и дедушка с вещами пошли к дому, а мне не хотелось вылезать из теплой норки в сене. Я, прищурившись, без всякого интереса рассматривал загорелых, босоногих мальчишек, окруживших телегу, и они смотрели на меня молча, исподлобья, но совсем не враждебно.
Я надел темные очки и спрыгнул на землю, держа в руках проигрыватель и банку с горошинами.
Мальчишки засмеялись.
— Турист, — сказал один.
— Очкарик, — добродушно заметил другой.
Я, чтобы раз и навсегда отвадить их от себя, произнес по-учительски:
— А у вас отсутствие такта и элементарного гостеприимства. Желаю успеха.
Мальчишки растерянно улыбнулись. Самый маленький выставил вперед забинтованную ногу и похвалился:
— Меня свинья укусила!
А высокий, худой парень, наверное, их заводила, прошел передо мной на цыпочках, как матадор перед быком, и далеко сплюнул, громко цикнув.
— Мне ясен смысл вашего плевка, — спокойно сказал я и открыл калитку.
Вечером дедушка сказал мне:
— Спать будешь на сеновале.
— Мне все равно, где спать, — вежливо ответил я, дав себе слово не перечить дедушке в таких маловажных для человека вопросах, как сон и еда. Если, конечно, и он не будет покушаться на мои опыты и мысли.
А спать на сеновале оказалось лучше, чем в кровати. Я забирался по лестнице, нырял в пахучую темень и, устроившись поудобней, смотрел, как в щелях между досок постепенно темнеет небо, и так сладко было засыпать, чувствуя под щекой шуршанье заблудившегося в сене жучка…
Утром лучи солнца били сквозь щель, и я, как под дождь, подставлял под них ладони. Лучи тепло плескались в ладонях вместе с высвеченными пылинками, и казалось: я ощущаю вес света…
4
Два дня до отъезда отца он и дедушка заменяли старую дранку на крыше новой, ставили какие-то пасынки и ходили в гости. Меня они не брали с собой. Наверно, дедушка стеснялся показывать знакомым «такого внука».
Я был только рад этому. Не теряя времени, выбрал место в огороде, половину гороха посадил слева от забора, а половину справа, так, чтобы одни стебельки слушали только джазовую музыку, а другие «серьезную», как говорил отец. Потом от розетки в доме протянул провода, уложил их в вырытый желобок и присыпал землей.
Отец перед отъездом сказал мне:
— Ты набирайся сил и смотри вокруг. Тут же красота. Яблони цветут… Слышишь, как пичуги заливаются? Сколько колен выдают! А изба? Она же красавица.
— Давай договоримся раз навсегда, — сказал я, — для тебя одно красота, а для меня — другое. И яблоня с пчелами, хотя бы и в бело-розовых цветах, не является для меня информацией. Зачем мне ее держать в памяти? Или пичуги? Мне нравится, когда приемник свистит при настройке. Или изба… Скоро орбитальные станции будут летать в космос, а ты: «изба, изба».
Отец растерянно, словно извиняясь за меня перед дедушкой, развел руками. Мы попрощались, и он уехал на станцию на попутной машине.
5
Утром меня разбудил соседский петух. Он так громко и отчаянно кукарекал, как будто злился, что кто-то еще не встал по его первому сигналу.
Я оделся и слез с сеновала.
— Долго раскачиваешься, — сказал дедушка, пряча в сарай умывальник.
— Доброе утро, — ответил я.
— Разувайся, — сказал дедушка, — босиком будешь ходить.
— Но ботинки же изобрели для того, чтобы…
— Быстро, — перебил меня дедушка. — Куртку тоже снимай.
Я снял ботинки и куртку и, переминаясь с ноги на ногу, потому что земля была холодной, смотрел на дедушку. И он смотрел на меня, потом взял за руку и поставил затылком к стенке сарая.
— И не шевелись! — дедушка послюнявил карандаш и сделал на бревне над моей головой заметку. — Бери мыло. Пошли на пруд.
— Вы, кажется, собираетесь ставить на мне опыты? — спросил я за калиткой.
— Говори мне «ты».
— Хорошо. Я подчиняюсь. Но и ты мне не мешай проводить опыты.
Дедушка шел не спеша, тоже босиком, но мне приходилось бежать за ним, стараясь осторожно касаться ступнями холодной земли и колючих травинок.
У меня мурашки забегали по коже от одного только вида пруда. Над зеленой водой стоял туман, и было в ней что-то жуткое и таинственное.
Дедушка уже разделся, а я, задохнувшись от возмущения, хотел крикнуть:
«Вы не имеете права насильно меня купать! Я это ненавижу и не умею плавать!»
Но дедушка сказал:
— Окунайся, а то окачу!
Я, стуча зубами, зажмурился и окунулся, а дедушка нырнул. Вынырнул он далеко от берега и поплыл ко мне. Я забарахтался, чтобы согреться, и вправду согрелся. Только сердце у меня колотилось от страха, когда водоросли противно обвивали ноги и, казалось, вот-вот затянут на дно.
— Теперь ложись на песок, — сказал дедушка.
Я лег. Дедушка намылил меня, обмазал влажным мягким песком и стал натирать с ног до головы.
— Вот так, с наждачком, — приговаривал он. — В этом пруду купались твои прадеды и натирались этим песком и жили по сто лет. И мне уже восьмой десяток пошел, а я все бегаю. Я из тебя сделаю человека. Вот так. Чтоб на нас стал похож и дело делал, а не по врачам ходил… больно небось?
— Жарко! — сказал я, охнув.
— Окунайся и пошли, — дедушка хлопнул меня по спине.
Я окунулся, но мне все еще было жарко, и пока мы шли обратно, все мое тело горело.
6
Когда мы позавтракали, дедушка сказал:
— А теперь пойдем на работу. Плотничать будем. Красавицу подновлять.
— Ну, уж нет, — заявил я вежливо и твердо. — Я не хочу подновлять никакую красавицу. Ты можешь натирать меня песком и бросать в холодный пруд и заставлять есть лук и даже укроп, а опыты я буду проводить. Для этого и приехал.