Да, пока это были лишь крохи подлинной действительности; местные власти ещё не догадывались, что «Искренние друзья» собираются по ночам вовсе не ради «якобинских праздников», что в основе их общества находится боевая организация филадельфов — одна из главных тайных республиканских организаций Франции, имеющая ответвления в других государствах Европы, и что целью их является свержение существующего режима…
Потом они начали прозревать. Ложа «Искренних друзей» была запрещена (без излишнего шума и арестов!), но тотчас возобновила свою деятельность под новым именем — она стала называться «Треугольником», установила связь с другими ячейками «филадельфов» и отправила Марата и Лекурба в Париж для участия в антиправительственном восстании…
Наступил 1812 год. Наполеон увяз в России, утратив на её бесконечных просторах ореол былой непобедимости. Момент для нанесения удара казался особенно удачным. Все звенья между Женевой и Парижем замкнулись. Лоран уже паковал чемоданы, собираясь в столицу, как вдруг пришло известие, что всё сорвалось буквально на шаг от достижения цели… Глава филадельфов генерал Мале, взявший на себя проведение главной операции, не смог успешно довести её до конца. Мале схватили. Он и смельчаки, действовавшие вместе с ним, были расстреляны. А Лорану предписали немедленно покинуть Женеву ради ссылки «в более подходящее место»…
Он вздохнул и закрыл тетрадь.
Тогда с Наполеоном управились без него. Поход в Россию сломал хребет империи. Но демократической республики патриотам так и не удалось дождаться. Вместо конституции 1793 года на свет божий выплыла куцая «хартия». Опираясь на штыки союзников, в Париж торжественно вступил Людовик XVIII. Именно поэтому в те дни Лоран, как и многие другие якобинцы, в чём-то переосмыслил отношение к низложенному императору. Когда Наполеон бежал с острова Эльбы и бросил французам свои обнадёживающие призывы и обещания, Лоран, выбирая из двух зол меньшее и втайне надеясь на «перевоспитание» бывшего якобинского генерала, решил вступить с ним в переписку. Он просил о разрешении вернуться «на священную почву Франции», желая занять место в строю боровшихся с «тиранией Бурбонов». Ответа на письмо он не получил, поскольку «сто дней» окончились раньше, нежели Наполеон принял решение по этому вопросу…
Лоран положил тетрадь обратно на полку.
Нет, не с Бонапартом он шёл бок о бок в прекрасную пору своей жизни.
Не с Бонапартом, а с Робеспьером,
16
Он взял чистый лист бумаги и написал?
Эти слова родились сами собой, как только он подумал о Робеспьере. И чему бы ни была посвящена его будущая книга, кто бы ни оказался её главным героем, слова эти все равно войдут в неё. Обязательно войдут.
В дни, когда жажда приобретательства охватила столь многих, когда бывшие чиновники, адвокаты парламента, мелкие рантье и провинциальные лавочники спешили урвать свою долю в наследии повергнутых аристократов, когда точно грибы после дождя вылезали новые богачи, так же гнувшие в бараний рог санкюлотов, как это делали их титулованные предшественники, в Конвенте лишь один Робеспьер осмелился сказать:
— Право собственности, как и все другие права, ограничено обязанностью уважать права других людей… Оно не может наносить ущерба безопасности, свободе, существованию и собственности нам подобных…
Не в этих ли словах таилось зерно Равенства, взращенное затем Гракхом Бабёфом?…
Максимильен Робеспьер высказал идеи, до которых в его время не доходил ни один политический деятель. Он не только поставил границы праву собственности, но и потребовал искоренения нищеты, введения прогрессивного налога, всеобщего участия в создании законов, образования для всех граждан, права на сопротивление гнёту. Это были настолько смелые требования, что даже якобинский Конвент не решился их утвердить, и в своем законченном виде демократическая конституция 1793 года оказалась всё же слабее «Декларации прав» Робеспьера…
Моральная безупречность… Мужество… Скромность… Редкое бескорыстие… Он, Лоран, хорошо знал эти черты Неподкупного, ибо в прекрасную пору своей жизни был близок с ним и Робеспьер делился с Лораном самыми сокровенными мыслями и планами; часами по ночам беседовали они при свете коптящей лампы в крошечной комнатушке во втором этаже дома на улице Сент-Оноре… Да, именно в эти месяцы девяносто третьего года, вновь оказавшись в Париже, Лоран сблизился с Робеспьером, сблизился настолько, что стал одним из немногих завсегдатаев дома Дюпле.
17
С той поры прошли тридцать два года, но он помнил всё так, будто это происходило вчера. И здесь для освежения памяти не требовались заветные тетради; достаточно было закрыть глаза, и он видел всё снова, видел точно таким же, каким оно представилось впервые в ту долгую осеннюю ночь 1793 года…
…Когда он вошёл в гостиную, свет нескольких ламп после мрака улицы показался ослепительным. Комната была обставлена добротной мебелью, в креслах, обитых бордовым утрехтским велюром, сидели несколько человек — мужчин и женщин, а прямо против двери висел портрет Неподкупного во весь рост. Сам Неподкупный стоял, прислонясь спиной к клавесину, и читал вслух какую-то книгу, Робеспьер был воодушевлён. Он проникновенно декламировал, помогая речи энергичным жестом правой руки, и его маленькая, хрупкая фигурка казалась почти величественной… Заметив Лорана, он отбросил книгу, извинился перед обществом и сказал: — Поднимемся ко мне.
После этого Лоран неоднократно бывал в гостиной дома № 366 и подолгу играл на клавесине, к удовольствию присутствующих, подружился с ними, а кое с кем из них состоял в переписке и по сию пору. Квартирный же хозяин Робеспьера, Морис Дюпле, со своим сыном позднее участвовал в заговоре Бабёфа и был арестован вместе с другими… Но это произошло уже много позднее. А пока, в девяносто третьем, никто из них ещё ничего не знал ни о Бабёфе, ни о его будущем заговоре — все они были честными якобинцами, горячими патриотами, мечтавшими раз и навсегда покончить с внутренними и внешними врагами Республики и построить новое общество всеобщего счастья.
Именно всеобщее счастье и явилось первой темой их оживлённого разговора там, во втором этаже дома Дюпле, в маленькой каморке, при тусклом свете чадящей лампы, там, где в течение многих месяцев рождались бессмертные речи Неподкупного, которым было суждено потрясти души тысяч и тысяч простых людей…
— Мир изменился! — восторженно констатировал Робеспьер с трибуны Конвента. — Он должен измениться ещё больше!..
Но большего санкюлоты не дождались. После термидора революция сорвалась и покатилась в пропасть. Великий знаток человеческих душ, Неподкупный не разглядел существа людей, окружавших его, подобных Вадье или Бареру; а может быть, разглядел, но ничего не предпринял; а может быть, и разглядел, и пытался предпринять, но слишком поздно…
Лорану не довелось присутствовать при развязке драмы — в то время он уже действовал как комиссар Конвента в Онелье. Но если бы он остался в Париже, то наверняка оказался бы в одних рядах с Робеспьером, Сен-Жюстом, Кутоном и другими — с теми, чьи головы скатились под ножом гильотины после роковых событий 9 термидора.
А потом началась кампания клеветы.
Кампания длительная и упорная.
Враги не только физически истребили Неподкупного — им нужно было уничтожить память о нём, вытравить эту память из сердец людей, превратив бескорыстного борца за идею в резонёрствующего себялюбца, отвратительного тирана, бездушного кровопийцу. И они добились этого.
Используя всё — трибуну Конвента и клубов, продажную прессу, литературу и театр, эти тальены, фрероны, баррасы и сиейсы дурачили честных людей, оболванивали их, уверяя на разные лады, что революция продолжается. что её конечная цель — всеобщее счастье — ужене за горами и что уничтожение «злодея Робеспьера» лишь ускорит конечное торжество свободы, демократии и братства.
На первых порах даже самые дальновидные патриоты откликнулись на эту пропаганду.
Даже сам Гракх Бабёф поддался всеобщему упоению. Правда, через несколько месяцев тот же Гракх Бабёф каялся в одном из своих писем:
«Ныне я чистосердечно признаю, что упрекаю себя втом, что некогда чернил и Революционное правительство и Робеспьера, и Сен-Жюста, и других. Я полагаю, что эти люди сами по себе стоили больше, чем все остальные революционеры, вместе взятые…»
И ещё:
«…Воззвать к Робеспьеру — значит разбудить всех энергичных патриотов, а с ними и народ, некогда слушавший только их и следовавший только за ними.»
Бабёф был прав. И недаром в те дни полицейские агенты, пытавшиеся уловить общественное мнение, писали в своих докладах властям: «Только и слышно что сожаления о Робеспьере. Говорят об изобилии, царившем при нём, и о нищете при нынешнем правительстве».
Да, глаза у народа открылись быстро и окончательно.
Что же касается Гракха Бабёфа, то он, да и все они, все Равные, считали и всегда будут считать себя прямыми продолжателями дела Робеспьера,
— Воскрешая Робеспьера, воскрешаешь и демократию, — не раз говорил Бабёф.
Нельзя было сказать точнее.
В сгущающихся сумерках Лоран с трудом перечитал только что написанные слова:
«На этого знаменитого мученика во имя равенства так много клеветали, что долг каждого честного писателя посвятить своё перо тому, чтобы восстановить добрую память о нём».
Долг каждого честного писателя…
И он, Лоран, выполнит этот долг.
18
Вошла молодая хозяйка с зажженной лампой в руках. — Милый, ведь уже совсем темно… Ты не бережёшь своих глаз…
Она нагнулась и ласково поцеловала Лорана.
— Ты же обещал, что будешь пользоваться моей помощью!
Он чуть отстранился и погладил её волосы.
— И буду, Сара, не беспокойся, твоё от тебя не уйдет… Но пока оставь меня, я должен ещё кое в чём разобраться…
Она знала, что спорить бесполезно, и тут же бесшумно вышла. Но её появление, её нежность, её влажные большие глаза невольно вернули Лорана из прошлого. Исчезли Наполеон, Робеспьер и Бабёф — остались комната с деревянными полками, стол, заваленный бумагами. И женщина, вдруг появившаяся и пропавшая, словно видение…
Сколько их появлялось и исчезало в жизни Лорана!
Нет, в чём другом, а в этом он резко отличался от своих великих друзей. И дело революции, которому он отдал себя с ранней юности, здесь никогда не служило помехой.
Неподкупный — таково было общее мнение — вообще не знал женщин, и любившая его Элеонора Дюпле так и осталась навсегда «невестой Робеспьера».
Гракх Бабёф был верен своей Виктории, делившей с ним все радости и горести его короткой жизни.
У Лорана всё сложилось совсем иначе.
В его долгой жизни с ним была не одна женщина. И каждый раз выходило так, что он оставлял очередную из них, и для него все они превратились как бы в одну-единственную женщину, в могучее женское начало, которому он не мог и не хотел противостоять, которое для него значило слишком много, давая силу, энергию, страстность в борьбе. И, по сути дела, здесь ему не в чем было себя упрекнуть: он никогда не лгал женщине, никогда не лицемерил с ней, всегда оставаясь верным и честным в любви, как был верен и честен в революционной политике. Может быть, именно поэтому те женщины, которых он покидал, сохраняли к нему добрые чувства; до сих пор он переписывался с первой (Элизабет), единственной законной женой, и в письмах её не замечалось ни горечи, ни злобы; переписывался он и со второй своей супругой, и хотя послания её не были столь же безобидны — Тереза и в старости осталась слишком темпераментной и ревнивой, — они, несмотря на сетования и упрёки, дышали постоянной заботой о нём — о его здоровье, домашнем быте, безопасности…
…Он встрепенулся и сбросил наваждение. Нечего задерживаться на всём этом. Да и это ли было главным в его жизни?…
Мысли снова вернулись к Неподкупному.
19
Нет, он не сможет написать книгу о Робеспьере.
Не сможет, хотя бы и очень хотел это сделать.
Не сможет потому, что не обладает достаточными данными: он ведь знал Робеспьера всего лишь несколько месяцев, не присутствовал при самых драматических событиях в жизни Неподкупного, да и документов об этом времени в его архиве не сохранилось.
Конечно, в том труде, который будет им создан, Робеспьер займёт своё законное место — он, Лоран, до конца выполнит свой долг перед памятью великого человека.
Но книга будет о другом.
Книга будет о том, что ему, Лорану, известно особенно хорошо, чему он сам отдал большую часть своей неизбывной энергии, что оставило глубокий след в его памяти.
Теперь, после долгих размышлений, он ясно представляет себе: всю его сознательную жизнь, жизнь, отданную борьбе, легко разделить на две части. Первая из них — жизнь публициста, администратора, политического деятеля. Она явная, открытая, известная очень многим, ибо тогда он выступал на виду у всех как уполномоченный революционного, народного государства. Вторая часть его жизни, очень непохожая на первую, была тайной, скрытой от людских взоров, известной лишь очень ограниченному кругу лиц. То была жизнь заговорщика, конспиратора, борца, действующего не от имени государства, а против него, поскольку само государство из революционного превратилось в контрреволюционное, антинародное.
Первая, совпадающая с периодом революции, охватывает около пяти лет, вторая — больше четверти века.
Но конечно же главное не в количестве лет, главное в другом.
Правдиво рассказать потомкам о длительной и упорной тайной деятельности горстки смельчаков, боровшихся и погибавших во имя равенства и братства миллионов в смертельной схватке с многоголовой гидрой общества собственников, вряд ли сумеет кто-либо лучше него. И не потому, что он обладает каким-то особым даром историка или писателя, а потому лишь, что он был одним из главных участников общего дела и, в отличие от многих, не погиб и не был раздавлен, сумел выжить и выстоять, не сломаться и не покориться. И ещё, разумеется, потому, что сохранил то самое, чего как огня боялись другие, более робкие и осторожные: он сохранил подлинные документы о таких делах и событиях, от которых обычно мало что сохраняется.
Стало быть, сейчас самое время задать вопрос: кто, если не он, сможет это сделать? Именно это?…
20
Следующие несколько дней он был занят архивом, относящимся ко времени первой и второй Реставрации.
Падение наполеоновского режима временно сняло полицейский надзор, тяготевший долгие годы над Лораном. Теперь пятидесятидвухлетний «музыкант Раймон, путешествующий с супругой» и «имеющий в качестве особой приметы шрам на правой стороне лба», как было сказано в его паспорте, выданном префектом департамента Изера, никого больше не интересовал. Власти и не догадывались, что начинался период наивысшего подъёма антиправительственной деятельности этого необычного музыканта. Именно тогда Лоран (он же Раймон, он же Камилл) в полной мере проявил себя как организатор и руководитель тайной заговорщической борьбы.
То было время великого противостояния. Не имея сил открыто бороться с наступавшей общеевропейской peaкцией, патриотические группы уходили в подполье. При этом они не становились малочисленнее и менее опасными для реакционных правительств европейских государств. Карбонарии, масоны, иллюминаты, тугендбундовцы, филоматы и члены гетерий создавали свои венты и ложи в странах, томившихся под иноземным игом. Они готовили революционные перевороты в Италии, Испании, Греции. Они стремились найти точки соприкосновения и выработать единую стратегию и тактику. Мог ли такой опытный и пылкий конспиратор, как Лоран, остаться в стороне от всего этого?…
…Его квартира в Женеве стала подлинной штаб-квартирой революционной эмиграции. Днём и ночью здесь появлялись какие-то странные оборванцы, с которыми Лоран делился кровом и последним куском хлеба. Тщетно Тереза пыталась противиться его разорительному и опасному гостеприимству.