Фэндом: Ориджиналы
Персонажи: Денис, Виктор
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Повседневность, POV
Сегодня он, как всегда, безупречен…
Я еду в метро, в одном из душных вагонов, где в час пик воздух превращается в вязкую, тяжело вдыхаемую, пропитанную запахом пота, духов и дезодоранта отраву. Слева от меня обильно потеющая толстушка, которая необъятной задницей занимает не только все свое, но и часть моего места. В руках у нее большая сумка, из которой виднеется бутылка кефира, батон и овощи. Иногда она с задумчивым видом опускает руку к свежей выпечке, отщипывает небольшой кусок и, не отвлекаясь от тяжелых размышлений, отправляет его прямиком в измазанный неуместной красной помадой рот. Лицо ее блестит, равно как и шея, и грудь. Иногда она задевает мою руку влажным локтем, от чего меня передергивает.
Справа от меня мужчина средних лет в дешевом, но выглаженном, стрелочка к стрелочке, костюме. Очень напряжен. Сидит неестественно прямо, вцепившись длинными сухими пальцами в черный чемодан и неотрывно вглядываясь в шкалу над вагонными дверьми, на которой отражаются остановки, что мы проехали. Быть может, он опаздывает, и ему кажется, что под его тяжелым взглядом остановки на шкале замелькают с ужасающей скоростью. Что за наивность. Впрочем, пусть делает, что хочет. Мужчина, по крайней мере, в отличие от толстухи, меня не касается.
Моя Пустота колоритно выделяется среди основной массы людей, что заполняют вагон. Его волосы выкрашены в ярко-алый цвет, косая рваная челка скрывает левый глаз, в ушах блестит с десяток колец, крестиков, крыльев и странных символов. Каждый раз я порываюсь посчитать все проколы в его ушах, но так же каждый раз сбиваюсь. Еще у него пирсингована правая бровь, левая ноздря, нижняя губа и язык. Причем в языке сразу два прокола. В минете он, наверное, неподражаем. Или в лейке. Не знаю его предпочтений, но думать о первом варианте мне приятнее.
Длинные, чуть расклешенные рукава его синей рубашки скрывают татуировки на руках. Кажется, такие называют «рукавами». Сплошные рисунки от запястий и до самых локтей. Несмотря на такое украшение, он нечасто носит открытую одежду, потому разглядеть изображения мне не удается. Зато татуировку на его шее, слева, я могу описать по памяти до мельчайших подробностей. Это утекающее время в стиле Сальвадора Дали – золотые часы с резным основанием, четко прорисованной объемной цепочкой, что путается в небесных сводах и звездах. Странная, но такая завораживающая картина.
Я часто замечаю неодобрительные взгляды в его сторону от лиц таких вот толстушек, что втихаря поедают батон в метро, не сумев дотерпеть до дома, таких вот всегда напряженных, будто в остром приступе геморроя, работяг среднего звена, таких вот скандальных бабушек и юных родительниц, что еще год назад спали сразу с тремя и залетели по чистой случайности, а теперь уверены, что могут читать окружающим мораль лишь потому, что превратились в матерей. Хотя для того, чтобы стать полноценной матерью, мало просто родить ребенка.
Я замечаю их взгляды и желаю каждому всего нехорошего. Потому что никому не позволительно смотреть на Мою Пустоту. Особенно смотреть Так.
В действительности, я не слишком отличаюсь от окружающих людей. Самые обыкновенные джинсы классического синего цвета, черная толстовка с накинутым на голову капюшоном, ибо только так я чувствую себя в безопасности, да рваные кроссовки. Но в отличие от скованного стереотипами окружения, я смотрю на него иначе. С восхищением. С восторгом. С любовью. Вы наверняка усомнитесь в истинности моих чувств, скажете, что я лишь насочинявший глупостей мальчишка, который млеет не перед реальным человеком, но перед придуманным самим же собой образом. Вы скажете, что нельзя влюбиться в человека, ни разу даже не обмолвившись с ним словом. Вы скажете… Да вы много чего скажете, но я, как всегда, не послушаю.
Поезд останавливается на очередной станции, и Моя Пустота медленно поднимается с потертого сидения и проходит к выходу. Я как завороженный слежу за каждым его движением, не смея сделать и вдоха, чтобы не испортить момента. В последний миг он, наверняка случайно, оглядывается, и наши взгляды сталкиваются. Я замираю, а он, поймав после моего взгляда еще с десяток недовольных, выходит из вагона и растворяется в суетящейся толпе.
А на следующей станции выхожу я.
Университет, однокурсники, преподаватели. Все как в тумане. Весь день я думаю лишь о нем. О его красных волосах, блестящем колечке в губе, о татуировке на шее. А еще о том, что он мне не по зубам, что такие, как он, выбирают себе подобных, а не каких-то там потасканных жизнью невзрачных цивилов.
Невзрачный.
Я замечаю, как моя однокурсница, что с какой-то радости периодически усаживается рядом со мной, пудрит носик, вглядываясь в зеркало. Я чуть наклоняюсь, вижу свое отражение и оценивающе оглядываю его. Светло-русые волосы, серая кожа и глаза цвета поросячьей мочи, как любит подшучивать мой дедушка. И правда. Моча.
Однокурсница замечает мой внимательный взгляд, начинает судачить про какую-то ерундовину. Я бы и рад поддержать беседу, если бы мне это действительно было интересно. Но девушка не замечает моего скучающего взгляда. Она рассказывает и рассказывает о зеркалах, о чем-то мистическом, об ауре, наконец, а затем нечаянно задевает меня рукой, и я морщусь. Почему-то ей кажется, что у меня что-то болит, и я не решаюсь оспорить сложившиеся выводы и поставить ее в известность, что я терпеть не могу человеческих прикосновений. Хотя если бы ко мне прикоснулся Он, мне бы, наверное, понравилось.
День проходит, я спускаюсь в метро, захожу в первый попавшийся вагон. На обратном пути я никогда не рассчитываю увидеть Его, но почти всегда выходит иначе. И в этот раз на следующей станции я вижу, как парень с ярко-алыми волосами заходит в вагон, оглядывается в поисках свободного места и направляется в мою сторону. Я немею, осознавая, что свободных мест всего два: рядом со мной и напротив меня. И прихожу в ужас. Ведь если он будет настолько близко, беспокоясь о том, что он заметит, я не смогу смотреть на него, как это делаю по обыкновению. Находиться в такой близости и не иметь возможности взглянуть – настоящая пытка.
Моя Пустота садится напротив меня. В его наушниках гремит что-то тяжелое. Иногда он в такт музыке качает головой. К моей удаче, он роется в телефоне, потому я украдкой все же наблюдаю за ним, шумно вздыхая и то и дело сглатывая образовывающийся в горле комок.
Вы спросите, почему я называю его Моей Пустотой. Вы спросите, почему я так называю парня, будучи парнем. Вы спросите, почему я ничего не делаю, раз действительно люблю его. Как много вопросов. Но я отвечу на каждый. Не по порядку.
Во многих рассказах или комиксах Гей-направления большое внимание уделяется становлению персонажа, тому моменту, когда он Внезапно Осознает, что не из той лиги, если вы понимаете о чем я. Так вот, у меня не было этого становления. Я всегда знал, что мне нравятся парни. Это не стало для меня шоком, ужасным проклятьем или как еще воспринимают подобные предпочтения неподготовленные к случившемуся люди. Я не просыпался ночью в поту, содрогаясь от мыслей, что вместо женщины мне приснился обнаженный мужчина, не плакал в темных углах, осознавая, что влюбился в одноклассника. Не было этого. И это ответ на ваш второй вопрос.
Я жил своей жизнью, исподтишка наблюдал за знакомыми и совсем незнакомыми парнями, а потом по ночам они приходили ко мне во снах, которые называют мокрыми. Я не слишком задумывался о настоящих отношениях, потому мне девятнадцать, и я девственник. Нет, не верно. Мне девятнадцать, и я никогда не целовался. И это ответ на ваш третий вопрос.
Если быть очень внимательным, то при каждой поездке в метро можно отыскать одного-единственного странного парня, который окажется безумно притягательным. Я обычно так и делал. Находил жертву на одну поездку и фантазировал о нем. И в большем я не нуждался. До Него не нуждался.
Моя Пустота оказался одним из тех парней, которых я вылавливал взглядом в метро. Яркий цвет его волос тут же бросился мне в глаза, потому я последовал за ним в вагон и, сев в дальний угол, начал за ним наблюдать. Тогда я еще не знал, во что это выльется, не понимал, что очередной парень в моих фантазиях станет единственным. Он поглотил меня. Он овладел мною. Он стал той пустотой, что пришла ко мне вместе с ним. Пустотой одиночества, которую до него я не ощущал. И это ответ на ваш первый вопрос.
А сейчас я уже не представляю своей жизни без него. Без его легкой улыбки, что иногда проскальзывает на губах, без его татуировок, которых с момента нашего одностороннего «знакомства» стало больше. Смешно, правда. Живете вы, живете. Думаете об учебе, о девчонке, что не дала прошлым вечером, о прокисшем компоте или о новом концерте. И даже не подозреваете, что в этот самый момент кто-то живет и дышит вами. Только вами. Только тобой.
Я настолько поглощен созерцанием его, что не сразу замечаю, как он поднимает глаза, и наши взгляды вновь сталкиваются. Как и раньше. Далеко не в первый раз. Вряд ли он запоминает меня, зато я запоминаю.
Чувствую, как все мое тело покрывают мурашки. Поспешно отвожу взгляд, а затем ругаю себя за опрометчивость. Теперь ему это покажется подозрительным, и он решит, что на него пялится какой-то грязный педик. Я даже готов к тому, что он поднимется со своего места и отсядет, но Моя Пустота продолжает слушать музыку, а внимание его вновь переключается на экран телефона. Мысленно выдыхаю. Все нормально. Он ничего не понял.
Следующая остановка моя. Нет, наша. Я не знаю, где он живет. Никогда не преследую его. С моим выходом из метро придуманное мной право на него словно исчезает, и потому я угрюмо плетусь домой, изнутри пожираемый мыслями о Моей Пустоте.
У меня самая обыкновенная семья. Мама готовит ужин, отец смотрит теннис. Я прохожу в свою комнату, усаживаюсь за компьютер и провожу за ним весь вечер. Как в тумане. Опять. Без него всегда так. Будто я по-настоящему живу только в те недолгие пятнадцать минут, которые могу лицезреть его наяву. Тогда как все остальное время пребываю в полудреме, грезя о нем. И мне нравится так жить. Действительно нравится.
Ложусь спать ближе к часу ночи. Обнимаю одеяло, утыкаюсь в него носом и представляю, что обнимаю Мою Пустоту. И мне становится так хорошо, что я почти мгновенно засыпаю.
Большинство из вас ненавидят утро. А я люблю. Люблю и жду, потому что знаю, что вновь увижу его. У него учеба. Он редко пропускает, чему я всегда очень рад. Я уже на станции. В ожидании копны ярко-алых волос, которую всегда легко найти в толпе. Я вглядываюсь в усталые лица, натыкаюсь на зевки и слышу тихие утренние причитания. Его нет, и меня это напрягает. Поезд, на котором мы обычно уезжаем вместе на учебу – как жаль, что я учусь в другом университете – уходит, а я продолжаю ждать. Еще через пять минут на станцию, наконец, вбегает Моя Пустота, запыхавшийся, растрепанный. Боже, да он проспал! Впервые за всё то время, что я за ним наблюдаю, а наблюдаю я без малого десять месяцев. Волосы всклокоченные, на висках проступили капельки пота, а рубашка застегнута криво. Интересно, почему так получилось? Не услышал будильника? Или, быть может, не смог подняться вовремя после бурной ночи?
От этой мысли мне становится не по себе. Нет, я не буду об этом думать. Логично предположить, что у такого, как он, обязательно кто-то есть. Не может не быть. Ведь он такой… такой яркий. Такой пленительный. Такой непохожий.
Слова влюбленного идиота, я знаю. И все же, у него кто-то есть. И все же, я знать об этом не хочу.
Следую за ним в вагон, усаживаюсь на свое любимое место у дверей в хвосте и поглядываю на него. Он хлопает по карманам, что-то ищет, но безрезультатно. Наушники, точно. Сегодня их нет. Забыл, пока собирался впопыхах? Так мило. Вытаскивает телефон и начинает в нем копаться.
Противную девочку слева от меня мне хочется ударить, потому что она своими грязными сандалиями обтирается о мои джинсы. И меня бесит даже не то, что она меня пачкает, а, скорее, ее прикосновения. Справа спит студент. Он раскачивается в такт поезду, а когда тот внезапно резко тормозит, что в метро бывает не так уж и часто, его голова падает мне на плечо. Не совсем осознавая, что делаю, я вскрикиваю и вскакиваю на ноги. Как неприятно. Взгляды окружающих людей направлены на меня. Не люблю лишнего внимания. Даже Моя Пустота поднимает на меня глаза. Студент же, проснувшийся от моих воплей, вытирает капающую с подбородка слюну и бормочет извинения. Поздно. Я уже опозорился. Я уже привлек ненужное внимание. Поезд останавливается, и я выскакиваю из вагона, хотя станция не моя. Сегодня я на учебу уже не пойду. Мне надо успокоиться.
Сажусь на противоположный поезд и уезжаю домой. Родители на работе, потому я могу без зазрения совести пореветь у себя в комнате. Вы спросите, почему? Вы скажете, тебе же девятнадцать, ты мужчина, а ведешь себя как… И остановитесь, поняв, что не можете найти мне сравнения, которое бы меня не оскорбило. Ведь я веду себя не как ребенок и не как девчонка. Как псих. Наверное, я и есть псих. Кто-то захотел бы узнать, что же такое повлекло за собой мой страх перед прикосновениями. Любители драматизма предположили бы, что я пережил в детстве нечто кошмарное, другие бы всю вину сложили на плечи моих родителей. Романтики бы наверняка решили, что виной всему является безответная любовь. Но дело в том, что Моя Пустота - моя Первая и единственная любовь, тогда как прикосновения мне не нравились никогда. Просто так. Без причины. Разве что эта нелюбовь с годами обострилась. Не люблю, и все.
Весь день я лежу на кровати и смотрю в потолок, размышляя по поводу своей жизни, анализируя каждое действие, каждый поступок. И к своему прискорбию осознаю, как жалок. Я довольствуюсь малым не потому что меня все устраивает, как я постоянно твержу себе и окружающим. Нет. Просто я трус. Я боюсь, что меня отошьют, я боюсь оказаться в дураках, я боюсь опозориться. Но больше всего я боюсь, что мне не понравятся его прикосновения. Ведь тогда все его очарование, все то волшебство, что я создал вокруг Моей Пустоты, испарится.
На следующий день я топчусь на станции, как всегда скрываясь от людей под глубоким капюшоном и пытаясь набраться смелости. Смелости для чего? Смелости подойти к нему. Подойти и познакомиться. Боже, звучит так по-идиотски. Что же я ему скажу? Привет, я наблюдаю за тобой уже одиннадцатый месяц? Гадость. Впервые, увидев среди серой массы его колоритную алую шевелюру, я не рад его приходу. Нет, мне хочется убежать.
Подходит поезд, я как всегда следую за ним в вагон, с удивительной для себя решимостью плюхаюсь на место напротив него и даже, кажется, успеваю открыть рот, когда слышу скромное: