– Ты же уже отпросился у Сергея Викторовича… – едва слышно пробормотала Вика и подняла на бас-гитариста тяжелый взгляд.
Винников по кривой добрался до сцены, сел, положил на колени гитару, и по всему чувствовалось, что с басами в этот вечер будет не все ладно.
– Вот видишь, Вика… – Рома взял ее за руку. – Вот это – подонок. Я в чем-то тоже не совсем порядочный человек, но я никогда не подставлю человека под пулю, и никогда не украду у людей последнее. И не последнее тоже не украду. Так что я подонок, но не такой большой, как Рига, Вихорев или твой Гулько. Однако от Ромы ты балдеешь, а со мной даже не желаешь разговаривать. Я же говорю – не хватает образования. Ты как та баба. Работаешь? – Да, над собой. Учишься? – Да, у жизни. На твоих глазах Гулько со своей бандой убил девять человек, а ты ждешь не дождешься, когда он тебе позвонит на сотовый и сообщит, что хочет быть с тобою милым.
– Рому не трогай, – угрожающе пробормотала Вика. – Он никого не убивал. "Черные" сами себя перестреляли.
– Послушай, – попросил он, – я не буду тебя уговаривать подписывать какие-либо документы. Наш разговор частный, поэтому не будет ни свидетелей темы, ни протоколов. Мне нужно понять, что тут произошло на самом деле. Собственно, я и так понимаю, но мне нужны подробности. Я сделаю все правильно, о нашем разговоре никто не будет знать, и даже я сам вскоре о нем забуду.
– Я же тебе сказала, – раздраженно сказала Вика, рассматривая нарощенные в салоне ногти. – "Черные" играли в карты, я пела. Потом "черные" переругались, а я все пела. Для Ромы Гулько. А потом "черные" выхватили ножи с пистолетами…
– А ты все пела, – убежденно перебил майор.
– Точно. А вы откуда знаете?
Метлицкий огорченно кивнул и отвернулся. Он понял, что ошибся. Целых полчаса он метал бисер. Есть люди, убедить которых нельзя ни при каких обстоятельствах.
– Ты будешь со мной говорить? – снова спросил он.
– Хоть весь вечер.
– Что произошло в этом ресторане на самом деле? Вика задумалась.
– Роман Алексеевич… Здесь шла съемка второй части фильма "Карты, деньги, два ствола".
– Варшавин! – устало бросил Рома в зал. Барабаня пальцами по столешнице, Метлицкий тупо смотрел в глубокий вырез Викиного платья. Дождавшись опера, он распорядился:
– Этот брак с "Фабрики звезд", – он кивнул в сторону Соловьяниновой, – в Железнодорожный РОВД, к участковому, который курирует территорию гостиницы "Новосибирск". Составить протокол, оштрафовать и выслать на место работы, то есть – сюда, уведомление, что гражданка Соловьянинова была задержана в гостинице "Новосибирск" за занятие проституцией и приставание к иностранным гражданам мужского пола. И я посмотрю, сколько еще эта оральная шансоньетка тут пропоет…
– Сука!! – вскричала Вика.
– Фамилия участкового уполномоченного – Сорока. Он всех ее клиентов знает, раза два или три заставал ее в номере конкретно с концом во рту. Бери микроавтобус и отправляйся с ней прямо сейчас. Будет дергаться – дай ей по морде.
– Ты не подонок, Метла! Ты хуже, чем подонок!! Ты сука ментовская! Гондон драный!!
– Веди, веди ее, Паша… – спокойно разрешил Роман оперу. – Делай, как я сказал. Кстати, Соловьянинова, поешь ты стремно. За двумя зайцами, знаешь… Нужно что-то одно выбирать, то, к чему больше склонность имеешь…
Вынув сигарету из лежащей перед ним пачки, он закурил и глубоко затянулся. Будь проклята эта работа…
Рома хотел встать легко, как это было все последние годы, но, облокотившись на стол, вдруг почувствовал, что закон гравитации вступил для него в новую фазу. Неведомая сила усаживает его обратно в этот мягкий, обитый кожей стул. Он устал за последнюю неделю больше, чем за весь предыдущий год. Труп Захарки Большого, резня в "Садко", странный тип по фамилии Мартынов, прилетевший из Америки. Это все завязано в какой-то один большой узел, концы которого никак не даются в руки. Странный, словно навязанный разговор с воспоминаниями о детском доме и всем, что было до него. Не пора ли снова в Белокуриху? Найти девочку с молодым "мужем", оттянуться с ней у какой-нибудь тропы к водопою и сбросить всю тяжесть, что сейчас никак не дает подняться?
Не здесь нужно искать, не здесь… Но все равно результат сейчас будет.
– Роман Алексеевич!
Подняв взгляд, Метлицкий увидел перед собой администратора.
– Это переходит всякие границы. Через полтора часа нужно открывать ресторан. В кухне ваши дикари перемешали все, что можно! В зале чудовищный беспорядок, в холодильнике двое амбалов бросают кухонные ножи в висящую оленью тушу, какой-то дознаватель дуршлагом ловит в бассейне карпов! Что происходит, Роман Алексеевич?! Я сейчас же звоню начальнику ГУВД! Это возмутительно!..
Развалившись в кресле, Метлицкий закинул ноги на стол.
– Звони. На мне все давно уже крест поставили. Ты мне жаловался на моих, я тебе что сказал? Ладно, я сказал, поговорю. Начальник ГУВД тебе то же самое скажет. Он на меня с прибором клал, а я – на тебя. Принцип субординации.
Администратор побелел лицом.
– Что происходит?.. Что я должен сделать?!
– Во! – обрадовался Метлицкий так, что даже подскочил. – Наконец-то! Теперь думай быстрее, что ты должен сделать, если хочешь, чтобы ресторан открылся через… – Дернув рукой, он уткнулся взглядом в часы. – Через час и двадцать две минуты. И я никому не скажу, что с тобой разговаривал.
Администратор, холеный сорокалетний мужик, начал ломаться, как обиженная женщина. По-милицейски – гнать дуру. А Метлицкий чувствовал, что у него повышается температура, учащается пульс, одновременно кончается терпение.
– Арнольд Аристархович, а из оленины какие блюда готовят?
– Ну дак… – растерялся администратор. – Отбивная, жаркое… Я сейчас, мигом…
– А котлеты из оленины делают?
– Помилуй господи! Котлеты?! Из оленины?! Это все равно что из черной икры паштет делать. Варварство! Я советую жаркое, Роман Алексеевич.
Метлицкий вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер.
– Песцов, это ты ножи в оленя мечешь? Ты? Тунгу разрубить – и в мясорубку.
Захлопнув крышку телефона, он зевнул и закрыл глаза. Слушать визг администратора с открытыми глазами было неприятно вдвойне. Так он слышал лишь высокий звук, а иначе пришлось бы еще видеть лицо, перекошенное судорогой. Рома открыл глаза лишь раз. Для того чтобы набрать очередной номер.
– Мокрушин! Ты по-прежнему рыбачишь? В бассейн – пакет хлорки!
И снова закрыл глаза. Но вскоре пришлось опять открыть.
– Роман Алексеевич, вы меня губите? – Да.
– Я вспомнил, что происходило в ресторане в тот момент, когда в него вошли Халва с командой. – Администратор передернул узкими, но полными плечами. – Боже, какие они все противные…
– Прошу исключительно суть.
– Гулько… – замялся администратор.
– Я буду нем как могила, – заверил Рома. – Слово офицера. Первый раз, что ли? Арнольд Аристархович, если бы у вас была жена, разговор уже давно бы состоялся…
Тот улыбнулся и отмахнулся рукой.
– Скажете тоже, жена… Так вот…
Через полчаса Метлицкий пошел собирать свою команду.
В автобусе пахло хлоркой и свежим фаршем. Петр Смолин, переевший солянки, икал и, всякий раз зажимая предательски издающий звук рот, терпеливо выслушивал насмешки коллег. Дождавшись, когда машина выйдет на Красный проспект, Мокрушин перебрался поближе к улыбающемуся и глазеющему в окно Метлицкому.
– Ты вот все стыдишь меня, одергиваешь, насмехаешься… А ты посмотри, что я нашел под батареей.
Рома повернул голову и принял на ладонь маленький латунный цилиндр.
– Это незамеченная при осмотре гильза от пистолета, Мокрушин. Поздравляю. Не знаю, что делал бы без тебя. И без этой гильзы.
– Эта гильза не от пистолета, Метлицкий. Это гильза от револьвера.
– Ну и что?
– Сколько могла длиться молниеносная перестрелка между азербайджанцами?
– Секунд семь-восемь.
– Правильно, – согласился дознаватель. – За это время можно расстрелять магазин пистолета или барабан револьвера. Но невозможно заменить магазин или перезарядить револьвер.
– Ну и что?
– А то, что при осмотре не было обнаружено ни одной револьверной гильзы. Револьверы на полу были. А вот гильз от них – нет. Вроде все правильно: гильзы из револьверов не отражаются. Но я нашел одну. Она закатилась под батарею, и ее не заметили. Ребята собрали с пола все револьверные гильзы, Рома, потому что это "косяк" и "палево". Револьвер можно перезарядить только в спокойной обстановке и не так быстро, чтобы с огнем уложиться в семь секунд. Раненых добивали, Метлицкий, перезаряжая револьверы и пистолеты. А это значит, что айзеров перебил кто-то другой. Это ценнейший вещдок, Метлицкий!
– Точно, – сдвинув форточку окна в сторону, майор, к величайшему ужасу дознавателя, выбросил гильзу на дорогу.
– Ты что творишь?!!
– Я знаю, что происходило в этом ресторане с точностью до секунды и жеста. А из-за этой гильзы придется листов десять бумаг исписать и штуки три экспертизы назначить. – Сочтя разговор законченным, Метлицкий откинулся на сиденье и молчал до самого приезда к Управлению.
Глава 2
АХ ЭТИ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА…
Бывают мгновения, когда человеку для счастья достаточно, чтобы в лицо через опущенное стекло бил ветер. И приближающаяся радость встречи увеличивается с каждым новым указателем расстояния на столбе. Двадцать пять километров, двадцать шесть…
Андрей только в сорок три года понял, что успел не только загадать желание, но и поймать звезду в руку. Поймал, и теперь не знает, что с ней делать. Дело даже не в том, что Гулько все-таки расслабился, настроился на деловой разговор и рассказал обо всем, что помнил из своего далекого, сумеречного детства. Двухэтажный дом, небольшой дворик… Он катается на велосипеде по этому двору, а мальчишка из соседнего дома свистит и кричит: "Быштрее! Быштрее!"…
А еще во дворе была сосна, такая высокая, что по ней можно было залезть на небо.
– Что еще ты помнишь, Рома? – внимательно выслушав Гула, спросил Мартынов.
– Еще… Еще помню, что плохо мне было, – Рома отвернулся от окна, сжал пятерней руль "девятки" и с силой, словно проверяя люфт, несколько раз крутанул. – Велик был не мой, а того пацана. На сосну я один раз забраться хотел. На город сверху посмотреть. Помню, побили меня за это хорошо. Вот только не припомню кто.
– А собака во дворе была? – допытывался Мартынов, поймав себя на том, что помнит двор в Ордынском так хорошо, будто сам в нем вырос, но, сколько ни пытался, никак не мог вспомнить, есть ли там сосна, по которой можно залезть на небо. – Или еще что-нибудь примечательное?
– Собака… Была собака, – неожиданно ответил Гул. – На цепи. Я так думаю. Потому что в то время во всех дворах собаки были.
Они распрощались у подъезда Гулько. Последний отправился к себе, а Андрей Петрович, наскоро перекусив в первой попавшейся забегаловке, отправился на Главпочтамт. Связавшись с Флеммером, который неожиданно оказался гораздо приветливее, чем в прошлый раз, Мартынов сообщил о ходе расследования, сократив сообщение о своем путешествии до минимума, превратив его в устный рапорт, где все понятно и ничего толком разобрать невозможно.
– Мистер Мартенсон, я перевел на ваш счет на Кайманах еще пятьдесят тысяч.
– Это приятная новость, – отреагировал Мартынов. – Однако у меня такое ощущение, будто вы боитесь, что я вышибу из французов десять миллионов и скроюсь. Впрочем, если у вас вторично возникнет желание увеличить мой счет, не скрою, положительных эмоций у меня прибавится.
– Прибавка к гонорару, – усмехнулся Флеммер, – это дань уважения вам за то, что вы находитесь в России. Стал бы я увеличивать ваш счет на пятьдесят тысяч, если бы опасался, что вы способны забрать наши десять миллионов? Вы зашились, Мартенсон. Мистер Вайс с несколькими людьми из русской команды сгорает от нетерпения оказаться в России. Сходите в вашу иезуитскую баню, выпейте, отдохните. Я хочу, чтобы голова у вас работала так же, как она всегда работает в Вегасе. Кстати, вы там, в России, пока еще никого не убили?
– За сегодня или вообще? – оторвавшись от трубки, Мартынов выглянул из стеклянной кабины.
Когда он снова поднес пластиковую крышку динамика к уху, оттуда слышался довольный хохоток.
– Значит, все в порядке, – заключил Флеммер. – Тут мистер Вайс спрашивает, не нужна ли вам помощь?
– Скажите мистеру Вайсу, что если он не выдержит и рванет в Россию, пусть вставит в задницу какую-нибудь заглушку, а рот залепит скотчем. Россия – страна углов и подворотен.
Повесив трубку, Мартынов выбрался из кабины, вышел на улицу и закурил.
Эти постоянные напоминания о Вайсе через Атлантический океан не что иное, как предупреждения. Андрей Петрович знал, что помимо него в команде Вайса есть несколько русских, которым не нужно страховать свой зад на темных улицах бывшей Страны Советов. И по фене они ботать умеют, и разводить, и искать. Не все в порядке с головой, правда, да нужна ли она будет, когда прозвучит команда "фас"? Мартынов знал всех их в лицо, знал имена и фамилии, и однажды, в то время когда еще только "стажировался" на должность основного русского консультанта, сцепился с одним таким в раздевалке боксерского зала. Андрею тогда исполнилось сорок, а эмигрировавшему отморозку, которому по причине полной заторможенности нечего было делать на уровне "шестерки" даже в компании Чикатило, двадцать восемь. На пяток сантиметров повыше, на десяток кило потяжелее, на секунду побыстрее, а если учесть, что Андрей к тому времени двенадцать лет отходил по зоне, то и на двенадцать лет отсидки поменьше.
Что такое "fuck your mamma" по-русски? Отморозок так и сказал, по-английски, ориентируя вокруг стоящих на то, что имел в виду. Нет чтобы по-русски бросить в сердцах: "Мать твою!!", за что можно было бы на месте простить, а минуту спустя, наедине, предупредить. Нет, именно по-английски. Двенадцать лет, двенадцать лет… За одну такую фразу в лагере можно подписать себя под нож. Андрей всегда все делал молниеносно. Графин с водой взорвался, как граната. Дубовый стул разлетелся, как трухлявый пень. Швабра негра, уборщика ринга, переломилась пополам, как спичка.
Мартенсона остановили лишь потому, что в его руках оказалась одна из этих половинок с острой щепой на конце.
– Никогда так не говори о моей маме, – попросил Андрей отморозка.
А тот и не мог больше ничего сказать. Смещение позвоночных дисков, перелом основания черепа. Сейчас этот болтун лежит в хосписе для бездомных, всасывает через трубочку питательный раствор, и на табличке, что висит на спинке кровати в его ногах, написано: "Мr. Unknown". Вот так. А когда-то этот мистер в Лас-Вегасе был очень даже Известный.
Запрыгнув за руль настолько ловко, насколько позволяли восемьдесят пять килограммов веса и сто восемьдесят сантиметров роста, Мартынов извлек из кармана пиджака листок, вырванный из блокнота. А как в Ордынском насчет роуминга МТС?..
– Да?
– Здравствуйте, девушка. У вас еще остался апельсиновый сок?
– Апель… синовый закончился… Есть виноградный, Андрей…
– Я буду через два часа. Нет, обманул, – сам себя перебил Мартынов. – Через три.
– Ты не обманываешь?..
– Обманываю. Но не сейчас. И не тебя. Через три часа.
Он бросил телефон на сиденье рядом и закрыл лицо руками. В висках застучала кровь, и он почувствовал, как нарастает боль в затылке. Дотянувшись до ящика для вещей, он раскопал среди разной мелочи небольшой пузырек с надписью "Эгилок", вытряхнул на ладонь маленькую таблетку и закинул в рот.
Двадцать минут назад, проезжая по городу, Андрей Петрович заметил серое четырехэтажное здание и среди мелких закорючек с двуглавым орлом наверху разобрал буквы "Г… У… В… Д…". Понятно, что не райотдел. Слишком много "Волг" под знаком "кирпич" и табличкой "Кроме машин ГУВД". В этот момент ему пришла в голову сумасшедшая мысль, для необходимости реализации которой он до сих пор не мог найти объяснение. Однако выбросить ее из головы уже было невозможно. Отъехав от почтамта, он тут же направил машину к зданию ГУВД.
Быстро просчитав ситуацию, он понял, что если встанет на общих основаниях в строй машин на стоянке для тех, кто не носит погоны, то ничего не увидит. Усмехнувшись, Мартынов уверенно поставил "девятку" прямо под знак, запрещающий въезд на стоянку для машин ГУВД. Как раз тот случай, когда наглость вознаграждается. За пятнадцать минут стояния дежурный по Управлению выходил на крыльцо трижды, трижды останавливал взгляд на изумрудных "Жигулях", но, сделав, по всей видимости, вывод о том, что так обнаглеть может лишь свой, уходил обратно. А Мартынов сидел и ждал.
Вот вышел подполковник и на ходу вынул из кармана ключи от "Опеля". Маленькая молния в кружке отчетливо блеснула на брелоке. Этому триста долларов вряд ли понадобятся.
Сержант в пилотке… Мартынов тяжело вздохнул и проводил взглядом его лоснящиеся на задней части брюки. Этот за триста "зеленых" воробья бы в поле загонял, но толку от него, как от комсомольца на шухере.
Выбирая из десятков людей в форме подходящего человека, Андрей Петрович, как профессиональный фэйс-контроль у входа в кафе, отсеивал ненужных.
Вот он. Старший лейтенант с папкой, в отутюженных форменных брюках и рубашке. Достаточно молод для того, чтобы совершить необдуманный поступок, и достаточно симпатичный, чтобы нравиться девчонкам. Кольца на пальце нет, зато есть черные ботинки, купленные в салоне мужской одежды. В Штатах они стоят около пятидесяти долларов, здесь наверняка около сотни.
– Молодой человек!
Старлей остановился, как конь, увидевший змею. Расчет Мартынова оказался верен. Человек только что вышел из учреждения, где царит субординация и дисциплина. Такой оклик должен парня мгновенно расслабить и настроить на другую волну.
– Молодой человек, я могу отнять у вас две минуты?
Парень бросил взгляд на знак и медленно двинулся в сторону Мартынова.
– Нет-нет, на знак не обращайте внимания. Я не "кроме". Я журналист из Питера.
В руке милиционера образовалась тонкая пластиковая визитка с надписью "Северное сияние".
– Вам куда? Домой? Давайте я вас подвезу.
Через пять минут под звуки непрерывно льющейся из Мартынова речи они уже проехали половину расстояния до того пункта, который старлей определил, как "дом".
– Так что же вам нужно для своего независимого расследования? – поинтересовался парень, когда они встали на кольце площади Калинина. – Я что-то не совсем понимаю.