В книгу вошли повести и рассказы о сотрудниках уголовного розыска, о том, как они ведут борьбу с правонарушителями, со всем тем, что мешает советским людям жить.
Произведения, включенные в сборник, дают яркое представление о нелегкой, но интересной работе следователей, инспекторов, рядовых работников милиции, людей смелых и мужественных. В столкновении с преступниками они нередко жертвуют собой, чтобы защитить человека, спасти государственные ценности.
Книга рассчитана на массового читателя.
Содержание:
-
Анатолий Безуглов, Юрий Кларов - Дело о поджоге 1
-
Сергей Высоцкий - Наводнение 21
-
Александр Кулешов - Сыщик 34
-
Валерий Штейнбах - Арбатская история 48
-
Александр Сгибнев - По запутанному следу 60
-
Виктор Филатов - Утренний звонок 61
-
Иван Родыгин - Серьги с изумрудами 65
-
Эдуард Хруцкий - Последний месяц лета 69
-
Примечания 70
По запутанному следу
Повести и рассказы о сотрудниках уголовного розыска
Анатолий Безуглов, Юрий Кларов
Дело о поджоге
1
Словно повинуясь приказу, я заставил себя открыть глаза и понял, что проснулся от звуков включенного радио. Точно так же на меня действовал ночной телефонный звонок, даже тихий, едва слышный из-под наваленных на аппарат подушек. Жену, спавшую очень чутко, он не будил, а я, умевший спать при любом шуме, мгновенно протягивал руку к трубке: "Белецкий слушает". Риту это всегда удивляло. Но ничего странного тут не было - условный рефлекс, одна из привычек, выработанных службой в уголовном розыске. Их было много этих привычек, может быть, даже слишком много…
В комнате было темно. Темнота и приглушенный ею голос диктора:
- "Еще не добит классовый враг. Мы будем охранять жизнь наших вождей, как знамя на поле битвы. Их жизнь принадлежит не только им, она принадлежит всей стране, рабочему классу Советского Союза и всего мира…"
Москва прощалась с Кировым…
Я нащупал лежавшие, как обычно, на стуле возле кровати папиросы. Закуривая, при свете спички посмотрел на часы: было десять минут седьмого. От первой глубокой затяжки голова закружилась. И точно так же плавно закружились, набегая друг на друга, суровые слова диктора: "Карающая рука пролетарского правосудия размозжит голову гадине, отнявшей у нас одного из лучших людей нашей эпохи".
В репродукторе щелкнуло. Мужчину сменила женщина.
- "Мы передавали опубликованные сегодня в газете письма трудящихся".
Я выключил динамик и распахнул окно. Морозный ветер зашуршал раскиданными по полу газетами. В комнате не мешало бы навести порядок. Кругом окурки, газеты, грязь… Но на уборку времени уже не оставалось.
Когда из оперативного гаража отдела связи за мной пришла машина, я уже надевал шинель.
Шофера Тесленко я застал за обычным занятием: он ходил вокруг автомобиля и пинал ногами баллоны. Тесленко был из бывших беспризорников и, видимо, в силу этого обстоятельства относился к сотрудникам розыска с особым почтением.
- Доброе утро, товарищ начальник! - молодцевато сказал он, открывая дверцу машины.
- Здравствуй. Только утро-то не очень доброе.
- Верно, - согласился Тесленко, - хорошего мало. Чего уж тут хорошего.
Я не был расположен к разговору, и Тесленко это понял: больше он мне вопросов не задавал. Только затормозив возле здания УРКМ Москвы, спросил:
- Подождать?
- Не стоит. Подъезжай к девяти. Раньше не освобожусь.
Ответственного дежурного по отделению старшего оперуполномоченного Русинова я встретил в коридоре. Долговязый и неуклюжий, он стоял возле дверей моего кабинета и носовым платком тщательно протирал стекла очков, которые почему-то всегда у него запотевали.
- Здравствуйте, Всеволод Феоктистович! Ждете меня!
Щуря близорукие воспаленные глаза, Русинов растерянно улыбнулся. В такие минуты он всегда смущался своей беспомощности. Видимо, мой приход застал его врасплох, он ожидал меня немного позднее. Он быстро и неловко водрузил очки на свой вислый, унылый нос и, пожимая мою руку, щелкнул каблуками.
Всеволод Феоктистович, несмотря на долгую службу в органах милиции, оставался сугубо штатским человеком. Его "штатскость" чувствовалась во всем: в лексике, в привычках, в манере держаться и особенно - в одежде. Гимнастерка на нем пузырилась, бриджи сзади висели мешком, а крупная голова на тонкой шее под тяжестью большого мясистого носа клонилась книзу. Если к этому прибавить неуверенную походку, сутулость и манеру постоянно поправлять сползающие очки, то легко понять инструктора командно-строевого отдела, который на учениях при одном только виде Русинова приходил в ярость.
- Вот оно, горе, на мою голову, - говорил он. - Даже ходить по-человечески не умеет.
Действительно, выправкой Русинов похвастаться не мог, и был он единственным сотрудником отделения, не выполнившим норму на значок "Ворошиловский стрелок". Но мне всегда казалось, что качества оперативного работника определяются не только этими показателями…
И если поступало сложное, требующее глубокого анализа дело - а такие дела были не редкостью: отделение расследовало убийства, грабежи и бандитские нападения, - то я его чаще всего поручал Русинову или старшему оперуполномоченному Эрлиху. Оба они заслуженно считались мозговым центром отделения. От Русинова Эрлих отличался напористостью и волей. И все-таки предпочтение в силу привычки, а может быть, и личной симпатии я отдавал Русинову, хотя работать с ним было намного трудней: в розыске его знали не только по крупным победам, но и по неожиданным срывам…
Достоинства Всеволода Феоктистовича одновременно являлись и его недостатками. Его гибкий и критический ум нередко оказывался излишне гибким и самокритичным, а мысли объединялись в два враждебных лагеря, не желающих уступать друг другу своих позиций.
За ночь, если не считать вооруженного нападения на сторожа продовольственного магазина в Измайлове, никаких ЧП не случилось.
Я спросил Русинова: выезжал ли он на место преступления?
- Нет, не было необходимости, - сказал он. - Улики налицо. Все три участника преступления задержаны сотрудниками ведмилиции. У одного изъят пистолет системы Борхарда, у другого - железный ломик. Рецидивисты прибыли из Калуги. Числятся в сто двадцать седьмом циркулярном списке я проверял.
- Признались?
- Так точно.
Значит, это ЧП к нам непосредственного отношения не имело. Дело простое, поэтому оно пойдет через уголовный розыск РУМа или оперативную часть соответствующего отделения милиции. Тем лучше.
- Что еще?
- Звонили из прокуратуры города.
- Кто?
Русинов назвал фамилию одного из помощников прокурора.
- Интересовался материалами о покушении на Шамрая. Но я сказал, что ему следует обратиться непосредственно к вам или к Сухорукову.
- А он не говорил, для чего ему это потребовалось?
- Никак нет, - щегольнул Русинов военной терминологией, к которой, как и все штатские, питал слабость.
Новость была не из приятных, и Всеволод Феоктистович понимал это лучше, чем кто бы то ни было. Расследование вел он, и безуспешно: дело производством пришлось приостановить. Между тем мотивы нападения на ответственного работника (Шамрай руководил трестом) остались невыясненными. И в свете последних событий приостановление подобного дела вызвало весьма определенную реакцию.
- Но ведь дело возобновлено и передано Эрлиху, - сказал Русинов, который в довершение всего обладал не всегда приятной для окружающих способностью читать чужие мысли.
- Это с одной стороны, - возразил я.
Всеволод Феоктистович покраснел, но все-таки спросил:
- А с другой?
- А с другой - то, что написано пером, не вырубишь топором. Постановление есть, и подписи на нем есть. Да и возобновлено дело всего неделю назад.
- Главное, что возобновлено.
- Не думаю. У Эрлиха пока те же успехи, что и у вас.
- Ну, Эрлих результата добьется.
Тон, каким это было сказано, мне не понравился. Но обращать внимание на оттенки в голосе подчиненных в мои служебные обязанности не входило. И я промолчал, тем более что Русинов опять занялся своими очками, давая тем самым понять, что тема, по его мнению, полностью исчерпана. В конце концов, отношение к Эрлиху, если оно не мешает работе, его личное дело. Но иронизировать не стоило: дознание в тупик завел он. В подобной ситуации я бы на его месте держался иначе. А впрочем, так обычно думают те, кто находится на своем месте или на месте, которое им кажется своим…
Русинов положил на стол несколько папок. Я отсутствовал всего день, но бумаг накопилось много, особенно по письменному розыску. Подписав с полсотни отдельных требований, ходатайств и напоминаний, я отложил внушительную папку входящих:
- Алеша Попович у себя?
- У себя. Всю ночь сидел.
2
Алексей Фуфаев работал в инспекторской группе управления милиции около года. Но я его знал раньше. Познакомила нас Рита, которая всегда была окружена шумной компанией шкрабов и печрабов. Фуфаев, правда, ни к тем, ни к другим никакого отношения не имел. Но Рита, как выяснилось, работала с ним когда-то в Ленинграде - то ли в подотделе искусств, то ли в редакции молодежного журнала "Юный пролетарий". Кроме того, по словам Риты, Фуфаев хорошо пел старую комсомольскую песню "Нарвская застава, Путиловский завод - там работал мальчик, двадцать один год…".
- В общем, ты с ним сойдешься, - сказала она и для чего-то добавила: - Его у нас Алешей Поповичем называли…
С Фуфаевым мы так и не сошлись, но в управлении встретились как старые знакомые. А прозвище Алеша Попович с моей легкой руки за ним закрепилось надолго. Его так называли все, начиная от помощника оперуполномоченного и кончая начальником уголовного розыска Сухоруковым.
Широколобый, беловолосый, с наивно-хитроватым взглядом почти прозрачных голубых глаз и мощными покатыми плечами, он действительно походил на Алешу Поповича, каким его изображали на лубочных картинках. В его густом и напевном голосе тоже было нечто былинное.
Работоспособности Фуфаева можно было лишь позавидовать. Не только одна, но даже несколько бессонных ночей подряд на нем не сказывались. Вот и сейчас он выглядел совершенно свежим и бодрым, как после длительного спокойного сна.
Когда я вошел, он взглянул на часы и, почесав ручкой у себя за ухом, спросил:
- Торопишься, Белецкий? У нас с тобой еще десять минут в запасе. Сейчас допишу. А ты пока газетку почитай. Небось нерегулярно читаешь?
- Как придется.
- Ну, это не разговор. Твое счастье, что мы вдвоем: ты не говорил, я не слушал… Ну, присаживайся, присаживайся. Возьми то креслище, оно помягче, ублаготвори свои кости. А газетку все-таки почитай…
Алеша урезонивал меня в своей обычной манере, по-родственному. В таком стиле он разговаривал со всеми сотрудниками управления. С одним - по-отцовски, с другим - по-братски, а кое с кем и по-сыновнему. Со мной, как с начальником ведущего отделения уголовного розыска, он придерживался братского тона. Но сейчас в его голосе проскальзывали отцовские нотки. Из этого, учитывая, что структура инспекторской группы с нового года менялась, можно было сделать некоторые выводы…
- Говорят, скоро будешь опекать уголовный розыск и наружную службу?
- Говорят, говорят… - пропел Алеша, не поднимая глаз от лежавшей перед ним бумаги. - Ну и пусть говорят… - Он протянул мне номер газеты: - Вот. Минута молчания.
Потом он завизировал две мои бумаги, и я уехал в Ленинское райуправление милиции, а затем вернулся в розыск.
3
Приметы эпохи видны в вестибюле любого учреждения. Здесь легко разглядеть характерные черточки быта, психологии, интересов, вкусов. И, должен сказать, образ моего современника, который отражался в вестибюле Московского управления милиции тридцатых годов, мне нравился. Нравилась его целеустремленность, бескомпромиссность, мозоли от строительства "крупнейшей в Европе Днепрогэс" и "лучшего в мире Метрополитена". Мой современник не сомневался в своем праве перекраивать жизнь и презирал всякие трудности. Да и какие трудности могли помешать ему, сочетавшему русский революционный размах с американской деловитостью?!
Революция победоносно завершена. С голодом, разрухой и безработицей покончено, успешно осуществлены индустриализация и коллективизация. Нэпманам - крышка. Кулачеству как классу тоже крышка. Надо только работать, работать и работать. "Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка…" И паровоз стремительно мчался вперед. Его бег ощущался в лозунгах и в плакатах, висевших у входа в учреждение.
Стенгазета "Милицейский пост" висела рядом со столиком вахтера, круглолицего, спортивного вида парня. Материалы стенной газеты постоянно обновлялись. Когда я первый раз видел газету, передовая была посвящена итогам 1934 года. Теперь вместо нее в черной рамке были фотография Кирова и правительственное сообщение о его убийстве…
Когда я поднимался по лестнице, меня окликнул Эрлих. Старший оперуполномоченный был ниже среднего роста - "карманный мужчина", как говорила моя секретарша Галя, - но держался прямо и поэтому издали казался высоким.
- Очень кстати, а то я договорился о встрече с Шамраем, - сказал он, пожав руку и подарив мне свои обычные полпорции улыбки.
Улыбался он часто, но как-то неохотно, словно придерживаясь обязательного параграфа некоего устава. Короткая улыбка, легкий наклон головы, энергичное рукопожатие - все это делалось быстро, четко и рационально. Эрлих не любил ничего избыточного: ни эмоций, ни жестов.
- Вы знаете, что делом Шамрая интересовалась прокуратура? - спросил я. - Видимо, придется сегодня докладывать Сухорукову. Какими-нибудь дополнительными данными вы располагаете?
- Пока нет, - сказал Эрлих. - Но дело, кажется, не столь уж сложное. Через два-три дня я вам представлю свои соображения.
- Что ж, три дня срок небольшой.
- Я вам не потребуюсь?
- Нет, Август Иванович, можете отправляться к Шамраю. Попрошу только занести мне материалы по этому делу.
- Они уже у вас на столе, - сказал Эрлих.
Получив на прощание вторую половину недоданной мне при встрече улыбки, я направился в кабинет, где сразу же попал в привычное круговращение служебных и общественных дел. Это называлось текучкой. Вырваться из нее было трудно, а то и невозможно. И чтобы выкроить час для ознакомления с документами, оставленными мне Эрлихом, пришлось прибегнуть к старому, но испытанному методу, которым Галя владела в совершенстве: "Начальник уехал в ГУРКМ, будет позднее". При этом ее лукавые глаза становились такими правдивыми, какими они бывают только у завзятых лгунов. Гале, конечно, не верили. Но сотрудники отделения знали, что такое текучка, и свято блюли правила игры: раз нет, значит, нет.
Хотя на Галю можно было положиться, я все-таки запер дверь на ключ и только тогда раскрыл уже порядком истрепанную обложку дела, которое официально именовалось "Дело о пожаре на служебной даче управляющего трестом гр. Шамрая М. М.".
Суть происшедшего подробно излагалась в заявлении потерпевшего и в милицейском протоколе. Если отбросить различные второстепенные детали и имеющиеся в каждом деле ответвления, события развивались следующим образом. 25 октября в 7 часов вечера Шамрай отпустил домой своего шофера и секретаря, а сам продолжал работать. Около двенадцати на машине отправился на дачу (он имел любительские права и часто сам водил автомобиль). При нем был портфель, в котором находились бумаги комиссии по партийной чистке редакции одной из городских газет (Шамрай был членом комиссии), материалы для доклада, паспорт, партийный билет, деньги и ценные подарки, предназначенные для вручения сотрудникам треста в канун праздника, - два серебряных портсигара и три пары именных часов. Оставить портфель на работе он не мог: замок его сейфа испортился, а в спецчасти и секретариате уже никого не было. К даче Шамрай подъехал в половине первого. Зачехлил машину и пошел заваривать чай. Жена с дочерью отдыхали в Крыму, а он привык перед сном выпивать стакан крепкого чая. Портфель Шамрай положил в средний ящик письменного стола, который стоял в соседней комнате, выходящей окнами в сад. Затем он закрыл стол на ключ, а ключ спрятал под подушку. Уснул он приблизительно в половине второго и проснулся около четырех от шороха в смежной комнате. Почувствовав запах гари, Шамрай стал поспешно одеваться. Вначале ему показалось, что горит соседняя дача, но, когда он приоткрыл входную дверь, в переднюю ворвалось пламя, которое опалило ему лицо и волосы на голове. И только тогда он понял, что горит его дача и ему придется выбираться через окно. Он взял ключ из-под подушки и бросился к письменному столу, чтобы достать портфель.
Замок в ящике оказался взломанным, портфеля не было… В ту же секунду на него сзади кинулся какой-то человек и стал душить. Шамрай с трудом разомкнул пальцы неизвестного, отшвырнул его в сторону, выскочил в окно и побежал вдоль забора по тропинке к воротам. Вслед ему один за другим прогремели три выстрела, но ни одна пуля в него не попала. На соседней даче пострадавшему оказали первую медицинскую помощь: смазали ожоги раствором марганцовки и вызвали врача. Когда приехала пожарная команда, дом уже догорал. Что касается неизвестного, то сторож с близлежащей дачи, некая Вахромеева, видела, как он бежал в сторону линии железной дороги. Видела она его со спины и так же, как и Шамрай, заявила, что опознать не сможет. По ее описанию, убегавший был человеком среднего роста, без шапки, темноволосый, в черном пальто. Ни оружия, ни портфеля в его руках она не заметила. Больше неизвестного никто не видел, но выстрелы слышали человек пять. Пожарно-техническая экспертиза дала заключение, что очаг возникновения пожара находился на веранде, где Шамрай, кстати говоря, хранил канистру с бензином и два бидона с лаками… Причина пожара выяснена не была. Следами ног, разумеется, никто не занимался, так как на пожаре перебывало слишком много людей.