- Да, никаких кладовщиков в штате бригады не предусматривалось, это уже мы с Витькой придумали. Он потом себя за простого рабочего выдал… Защищал бригадира, и все тут…
- А что Мациевич? - снова перебил его Андрей.
- А ему что остается? Прикрыл все, спустил на тормозах. Куцего и Витьку под опеку Бурого. Тот чуть было не грохнул их обоих, но Пушка форс держал… Понравился пахану. Тот его даже в охрану взял…
- А кто стрелял из вертолета? - спросил я.
Чапай, превозмогая жуткую боль, даже рассмеялся.
- А ты, Лейтенант, тоже не понял? - спросил он.
- Неужели Витька? - немного помедлив, спросил Андрей.
- Конечно. Они золото должны были забрать, у нас и у третьей бригады. Оно где-то там, сгорело в вертолете… Второго охранника он убрал перед самой посадкой. Я как только увидел его в салоне, все понял. Вот только убраться подальше не успел…
- Зачем ему это было надо?
- Вот это не знаю. Может, хотел свой план до конца довести, а может, решил, Бурый хочет братишку ментам сдать.
- Какого братишку? - не понял Андрей.
- Как какого? Я что, не говорил, что Федька ему брат?..
Я невольно вспомнил мелькнувшую в тот памятный день мысль о поразительном сходстве этих выродков… Оказывается, я был недалек от истины.
- Думаю, - продолжал мастер, - у него все-таки нервы не выдержали, психопат, он и есть психопат. Федька…пожиже его был. Он на мелочах всяких подрывался: то шапку снимет, то порежет кого по пьянке. И поспокойней держался. А Пушка тот отморозок…
Иванович, замолчав, прикрыл глаза и застонал. Андрей наклонился над ним.
- Послушай, как думаешь, завтра кто к нам прилетит первый, милиция или ваши?
- Конечно, наши, - с трудом ответил мастер. - Я даже знаю кто… Бурый… со своими варнаками. Ходили слухи, что он купил начальника районной милиции…
Тут он застонал сильней и, повернувшись лицом ко мне, проговорил чуть слышно:
- Коли, Юрик, нет сил терпеть…
НА РАСПУТЬЕ
Незаметно стемнело. Мы перенесли Иваныча на его матрасе в вагончик и положили на стол в бывшей кладовке. Потом втроем перенесли оставшиеся трупы ко всей бригаде. Класть пришлось уже друг на друга, но, думаю, они на нас не обиделись. Ужинать после пережитого не захотелось… Уже в сумерках мы прошлись по догоревшему пепелищу. Огонь еще чуть тлел под вертолетом, да все выгоревшее поле пропиталось особым, неприятным запахом горелого мяса. Андрея прежде всего интересовало оружие. Он долго возился с обгоревшими без прикладов автоматами, потом безнадежно махнул рукой. Уже в темноте мы прошли в конторский домик, ночевать решили здесь. Павел бросил матрас на пол и уже минут через пять мирно захрапел.
Я же никак не мог уснуть. Проклятая память неумолимо возвращала меня к событиям прожитого дня. Стоило мне закрыть глаза, как все случившееся снова вставало передо мной с обжигающей достоверностью нервной дрожи, цветом, звуками и даже запахами. Я как раз видел горящего пилота, пытающегося выбраться из пылающей кабины, когда Андрей тронул меня за плечо. Все это время он при свете аккумуляторной лампы-шахтерки разбирал бумаги прокурора.
- Юр, ты не спишь?
- Нет, - признался я, открывая глаза. - Не могу.
- Тогда послушай. Я, кажется, нашел ключ к загадке поведения прокурора. Вот очень интересное письмо…
И он начал читать:
"Здравствуй, Наташенька! Здравствуй, дочка моя ненаглядная! Очень рад твоему письму, жалко, что ты так редко пишешь. Но я тебя понимаю, учеба в МГУ, это слишком серьезная работа, чтобы оставалось время на такие пустяки, как письмо твоему старому отцу. Я так рад, что учеба у тебя идет хорошо, ты ведь у меня такая талантливая, моя гордость. Жалко, что мать уже не сможет порадоваться за тебя. Говорят, что они все видят с небес, но ты же знаешь, я материалист и не верю во все этих загробные штучки. Учись, не отвлекайся на все соблазны столицы, главное для тебя, как можно лучше закончить университет и любой ценой остаться в Москве. Может, тебе удастся выйти замуж за москвича, я знаю, что ты у меня "тургеневская барышня" и такие рассуждения тебя обычно бесят, но время идет, и я надеюсь, что со временем жизнь тебя научит всему…"
- Так, ну тут неинтересно, одни наставления. А… вот!
"…Деньги я скоро вышлю, не волнуйся. Не хотел тебе писать, но, наверное, прийдется. В последнее время обострилась моя язва, за этот месяц я похудел на десять килограммов, и старые лекарства уже не помогают. В больницу идти боюсь. Все слишком похоже на то, что случилось с твоей матерью, те же симптомы: опоясывающие боли по ночам, неприятный запах изо рта. Смерти я не боюсь, столько ее повидал за свою жизнь… Может, поэтому и не верю в загробную жизнь. Только одно мучит меня, как ты будешь жить без моей поддержки? Ведь учиться еще два года. А время сейчас дурное, нехорошее. Денег мы с матерью не скопили, сама знаешь, но я знаю, где их взять. Ни о чем не волнуйся…"
- Ну и все, на этом письмо обрывается. Погляди.
Андрей протянул мне фотографию: милое девичье лицо, строгий взгляд сквозь стекла очков в красивой оправе.
- И вот какой выход он нашел. Смотри, на что его купили…
Андрей протянул пачку незнакомых мне банкнот непривычного цвета вроде листа молодой капусты.
- По нынешним временам это целое состояние.
Положив обратно в "дипломат" письмо и деньги, Андрей вздохнул.
- Боюсь, завтра прилетит вертолет, выйдут из него человек пять с автоматами и отправят нас вдогонку за всей бригадой.
Погасив лампу, он долго ворочался, потом спросил меня:
- Ты не спишь?
- Нет, не могу. Только глаза закрою, и - снова вертолет, трупы, кровь…
Андрей, решительно поднялся, включил свет и, покопавшись в ящике Ивановича, достал четыре флакончика с темной жидкостью. Вылив их содержимое в кружки, он плеснул туда немного воды и протянул одну из них мне.
- Давай помянем бригаду, неплохие были мужики, царствие им небесное. Вот только отдали свои жизни ни за хрен собачий. Что золото по сравнению с жизнью? И что нас еще ждет неизвестно…
- Это что? - спросил я, заглядывая в кружку.
- Календула, спиртовой настой. Чапай, наверное, тоже от подельника своего прятал. Давай, может, уснем.
Я покосился в сторону похрапывающего Павла и решил, что ему, пожалуй, снотворное ни к чему. Жидкость оказалась довольно приятной на вкус и очень приличной по градусам. Огненной волной прокатилась она по пищеводу и вскоре даровала долгожданный сон.
Но толком выспаться нам было не суждено. Раза три за ночь нас поднимали стоны Ивановича. Ему становилось все хуже и хуже. Время от времени он просил меня перевернуть его то на живот, то на спину, но не находил покоя. Все его тело представляло один сплошной волдырь. Когда я его переворачивал, кожа лопалась и прямо на руки мне начинала течь белая сукровица. Все эти процедуры приводили меня в содрогание, а мастер каждый раз спрашивал:
- Сколько осталось ампул, Юра?
И я говорил ему по нисходящей:
- Четыре, три, две…
- Ну, еще немного поживу.
- Да ладно, Иванович. Прилетит вертолет, отвезет тебя в больницу, - пробовал убедить я его.
- Нет, поздно. Уходить вам надо, и как можно дальше. Бурый свидетелей не оставляет.
Переглянувшись, мы с Андреем вышли на улицу.
Розоватая полоска восхода четко очертила угловатую, похожую на кардиограмму линию темного леса на другом берегу Катуги. Назойливо гудел над ухом первый проснувшийся комар, и казалось, в кронах кедрачей в шуме реки и ветра таилась тревога.
- Да, он прав. Бурый прилет или менты, какая разница? Купили прокурора, купят и этих. Нас же еще и посадят за их художества, - с досадой сказал Андрей, затягиваясь сигаретой.
Эта мысль меня ошеломила.
- Как это нас? А Иванович, Павло? Они же свидетели!
- Павел в туалете сидел, кроме "толчка" ничего и не видел. Как сидел всю бойню в сортире, так все и расскажет. А Иванович еще неизвестно, доживет или нет. Да и что Иванович. Он как флюгер! У него ведь тоже рыльце в пушку. Ему выгоднее будет Бурого поддержать…
- Павло все спит?
- Да.
- Молодец мужик, стальные нервы. Не то, что мы. Ладно, надо что-нибудь пожрать приготовить, да обмозговать все хорошенько. Пока у меня такая думка: уйти в тайгу, посмотреть, кто прилетит: если Бурый со своими гавриками, то уходить пешком до ближайшего жилища. А сейчас растопика печь, а я посмотрю, что там у нас с провизией…
Он ушел в кладовую наводить ревизию провианту, а я занялся печью. После вчерашней стрельбы все бока ее зияли дырами, но больше меня удручил урон, нанесенный кастрюлям Чигры. С трудом я нашел целый котелок. Не пострадал и трехлитровый чайник с заваркой. Растопив печь, я пошел за дровами. В прошлое половодье мы перетащили весь запас топлива повыше, как раз за остатками вертолета.
Обойдя обгоревший остов винтокрылой машины по дуге, я у самого дровяника наткнулся на неприятный сюрприз. Из кустов торчали ноги человека. Раздвинув ветки, я обнаружил, что это второй пилот. Судя по всему, он успел выпрыгнуть из кабины, но во время взрыва обломок обшивки снес ему полчерепа, словно вертолет обиделся, что хозяин бросил его в трудную минуту и все-таки заставил пилота разделить с собой печальную участь.
Меня стало тошнить. Поспешно сдвинув ветки, я неожиданно увидел большой прямоугольник сложенной в несколько раз бумаги. Он лежал метрах в десяти от вертолета. Я не знал, что это такое, но что-то толкнуло меня подойти и поднять чуть обуглившийся на углах сверток бумаги. Это оказалась карта. Скорее всего ее выкинуло из кабины взрывом, а от полного уничтожения спасла большая лужа, оставшаяся от недавнего дождя. Быстро набрав охапку дров, я поспешил вернуться к печи. Андрей уже ждал меня.
- Из каш осталась одна пшенка, тушенки, правда, полно, вот курева и сахара мало, муки нет совсем, - сообщил он с озабоченным видом, записывая что-то на листе бумаги.
Бросив дрова, я положил перед ним карту.
- У дровяника лежит в кустах мертвый пилот, а вот это я нашел в луже!
Лейтенант осторожно развернул мокрую карту, размером она оказалась с простыню, и восхищенно воскликнул:
- Вот это да! Половина Сибири, да какая подробная!
Меня эта зеленая простыня с голубыми прожилками рек больше озадачила, чем восхитила, а Андрей быстренько сбегал в вагончик за циркулем, карандашом и линейкой. Пока он осторожно вымерял что-то с ее помощью на мокрой бумаге, из вагончика показался Павел.
- Чего не разбудили-то? - спросил он, позевывая и усаживаясь рядом с нами.
- Да ладно, ты так сладко спал… Нам даже завидно стало!
Я с любопытством разглядывал нашего третьего, как говорил прокурор, "свидетеля преступления". Бывают люди, которых, даже живя рядом очень долго, не всегда замечаешь. Таков был и Павел. Мы прожили бок о бок почти три месяца, а я знал о нем лишь то, что он хороший механик, да то, что иногда его звали Бульбашом. Родом Павел действительно был из Белоруссии, хотя всю сознательную жизнь прожил в Сибири. Фамилия у него оказалась самая простецкая: Баранов. Ростом он был чуть пониже Андрея, но гораздо шире в плечах. В бане мы с ним постоянно оказывались в одной шестерке, и я знал, что под одеждой у него таится немалая мускулатура. В силе он не уступал даже гиганту Потапову, в этом я убедился во время аврала в половодье. Как-то случайно я подслушал разговор Цибули с Павлом о делах семейных. Оказывается, до недавнего времени тот жил с матерью, а когда та умерла, сошелся "с одной с двумя детьми", так выразился Павел о своей подруге жизни. Насколько я понял, именно она заставила мужика бросить родной щебеночный карьер и податься за золотом.
На вид Павлу можно было дать лет сорок, может, чуть больше. Лицо у него было простецкое, добродушное. Широкий курносый нос, темно-карие глаза под густыми черными бровями да чуть оттопыренная большая нижняя губа придавал его лицу выражение спокойствия и доброжелательности.
Из домика конторы снова раздались стоны Ивановича.
- Ты же вроде недавно его колол? - спросил Андрей.
- Да, час назад.
- Значит, уже не помогает.
- Не, он не выживет, - вмешался в разговор Павел. - У нас в Сургуте раз вышка горела, трое так же вот поджарились. Что ни делали, все равно умерли. Только мучились долго. Один чуть не неделю криком кричал.
- А ты что, жил в Сургуте?
- Нет. На месяц ездил, вахтовщиком. Пять лет там оттрубил, потом надоело.
Все помолчали, прислушиваясь к стонам мастера, потом Андрей спросил:
- Что делать-то будем, мужики?
И Андрей рассказал Павлу о сложившейся ситуации. По лицу Павла не было заметно, чтобы он сильно взволновался. Но выслушав Лейтенанта, белорус неожиданно подал хорошую идею:
- А что там радио брешет?
Мы с Андреем переглянулись и чуть ли не бегом кинулись в вагончик. Лишь только Андрей щелкнул тумблером выключателя, как вместе со свистом помех в эфир ворвался глуховатый, монотонный голос:
- Вторая бригада, ответьте… Если вы нас слышите, то сообщаю: в десять часов к вам отправляется борт сто четыре. Мациевич, если меня слышите, то готовьтесь к встрече, буду лично…
Договорив эту фразу до конца, голос чуть выждал, потом начал все сначала. Поняв, что ничего нового не будет, я прошел к Ивановичу. Мастер молча смотрел куда-то вверх, а потом неожиданно сказал:
- Это Бурый, его голос.
Подошел Андрей. Теперь мы втроем вслушивались в монотонный речитатив:
- Ты не ошибаешься? - спросил Лейтенант.
- Три года одни нары делили… Как не узнать? Юр, вколи мне… Там есть еще?
- Последняя ампула, - сообщил я.
- Давай последнюю, - со вздохом согласился мастер.
Пока я делал укол, Андрей, задумавшись, стоял рядом. Наконец он спросил:
- Слушай, Иванович, а вы куда хотели лететь с Витькой после того, как захватили бы вертолет?
- А, это… На запад, пока хватит топлива. Потом Витька пилотов бы замочил… Он про это ни разу не говорил, но я-то его знаю. Ну, а дальше сделали бы плот… Мы и веревки заготовили… И вниз по реке. Ну, а там есть такая деревня, Байда. Там у Витьки баба одна жила. Уж очень она его любила. Прошлый раз он бежал, так она его три месяца от ментов скрывала. Он все смеялся, говорил, убить за него может. Дом у ней на самой окраине деревни. Почтальонка Варя… Там мы должны были пересидеть зиму, а потом по одному уйти за границу. Витька все хотел через румынскую границу махнуть, родня у него жила где-то рядом с Измаилом. Вот так… Все понял?
- Это-то я понял, - вздохнул Андрей. - Вот чего я не пойму, как это ты с Витькой связался? С ним все понятно, бандюга бандюгой. Ну, а ты-то, работяга… Ты же должен знать цену настоящему, заработанному рублю и такому вот, краденому, да на крови?
- Понять хочешь? - вздохнул мастер. - Тогда принеси мой сундучок.
Я быстро сбегал за его железным ящиком.
- Достань там письма и фотографии. Покажи мне. Вот эта, - кивнул на снимок миловидной женщины лет тридцати с тяжелой русой косой через плечо. Смотрела она серьезно и строго, но это не портило ее чисто русской красоты. Превозмогая дикую боль, Иванович взял фотографию и долго вглядывался в лицо…
- Из-за нее на все решился. Сорок лет прожил, к бабам как к семечкам относился - разгрыз и бросил. А тут встретил и заболел. Случайно все было. Подружился с одним, на золоте вместе были… Приехал с ним в деревню, а как жену его увидел - с ума сошел. Соседа тогда ее пришиб… Клеился он к ней, пока ее Федька со мной золото мыл. Но она баба строгая, отшила. Федька ему даже морды не набил, а я нажрался с горя от такой невезухи, пошел по деревне пройтись и этого козла по дороге встретил. Ну, и… переборщил, загремел на пять лет. А за год до конца срока узнал, что муж у ней умер. Я тогда писать ей начал, свататься заранее. Так и так, дескать, сражен с первого взгляда, хочу с самыми серьезными намерениями. Она вроде и не прочь, фотографию вон прислала. Я под амнистию попал, раньше освободился. Чего еще желать? Лети соколом к своей подруге! Да нет, заело меня, что нищим примаком войду в дом жены… Я ведь деньги не привык считать, зарабатывал для того, чтобы тратить. Шикануть любил, по ресторанам, курортам. Бабам такие подарки делал, они ахали. А тут любимую женщину, и удивить нечем! Тут халтурка эта подвернулась. Ну, а как Витька свою идею толкнул, я и представил себе: приезжаю к ней, захожу в дом и с этаким шиком килограммов пять золота к ее ногам высыпаю, прямо на пол. Дурь, конечно, но приклеилось, не вышибить. Так и влез по уши в это дерьмо…
Иванович замолчав, нащупав рядом с собой фотографию, и положил ее себе на грудь. Потом с трудом повернулся к Андрею.
- Бежать вам надо, Андрюха. И подальше. Рядом останетесь, он найдет вас. Только перед уходом пристрели меня. Марафет кончился, а без него я и часу не выдержу, орать начну.
Андрей молча отвел глаза. Мастер понял его.
- Если сам не можешь, дай пистолет. Ну, как?
- Ладно, я подумаю, - тяжело вздохнул Лейтенант и вышел из вагончика. Я поспешил за ним.
Снова устроившись за столом, Андрей опять ткнулся в карту, что-то высчитывая, бормотал под нос какие-то загадочные фразы, и время от времени поглядывал на часы. Наконец он созвал нас на военный совет.
- Значит, так. То, что наши дела хреновые, вы уже знаете. Сейчас девять утра, через час Бурый вылетит со своими людьми, и тогда нам ничего уже не светит… Один вариант решения я вам уже говорил: спрятаться в тайге и, если прилетит милиция, то пойти и заявить. Но боюсь только, что милицию они тоже могут перекупить. Есть у меня одна идея, сумасшедшая, конечно, но в то же время и реальная. Вот смотрите.
Лейтенант склонился над картой, мы с Павлом, как два барана, тоже уставились на нее.
- До ближайшего жилья двести километров, - Андрей ткнул в одну точку на карте. - И это база нашей артели, куда нам соваться нельзя. Можно еще податься на юго-запад, до следующей станции на железке. Это километров на двести дальше, но не это главное. Эта трасса напрашивается сама собой, и я думаю, что именно здесь нас и будут искать. Предлагаю податься на запад, - он провел тонкую линию карандашом. - И пойдем мы сначала на вездеходе, по руслу нашей Катуги. Ну, а дальше по обстоятельствам… Тем более что там нас встретят горы. Перебираемся через хребет, проходим вот это плоскогорье, снова горы, минуем их, а вот здесь уже истоки нескольких рек. Можно плыть куда годно. Можем использовать Витькин план: сделаем плот и поплывем на юг, вот по этой реке. И она прямиком выведет нас опять же к Транссибу. И там мы уже смело можем заявить в милицию на всю эту братию. Вообще-то я даже думаю, что стоит ехать со всем этим сразу в Москву. Там золото на стол и всех этих сук к ногтю.
- Ты что, хочешь забрать все золото? - удивился я.
- А ты как думаешь! - также удивился Андрей. - Что же его, этим козлам оставлять? Да хрен им!
Мы с Павлом переглянулись.