- Да и вы на меня тоже, - ответил я. - Я решил, что вы печетесь только о том, чтобы в вашем округе все было шито-крыто. Я никогда таких не уважал, да и теперь не уважаю. Я думал, что вы вызвали меня, чтобы заткнуть мне рот, и не испытывал к вам ничего, кроме отвращения.
- Вы никогда не пытались подать апелляцию или добиться пересмотра вашего дела? Может, по истечении определенного времени вы могли бы снова вернуться на службу?
Я покачал головой:
- Нет. Комиссия постановила, что ее решение окончательно и обжалованию не подлежит.
- Подобные вещи иногда со временем забываются, - сказал он. - У вас остались друзья в полиции?
- Я вас понял, - ответил я, - спасибо за заботу. Но я не хочу даже и пытаться, чтобы слишком себя не обнадеживать.
- Почему же?
- Потому что если я позволю зародиться надежде, то я погиб. Если мою апелляцию отклонят, то я - конченый человек. Еще один Донлон. У каждого человека есть свои рамки, и он адаптируется к жизни внутри них. Донлона выпихнули за эти рамки, когда он обнаружил, что стерилен и, возможно, имеет и другие проблемы. Он приспособился к новым ограничениям, немного свихнулся, чтобы быть в состоянии существовать в этом мире, а потом его вытолкнули и из этих рамок, когда он вдруг сделался убийцей. А во второй раз он не смог приспособиться, он потерял сам себя. То же самое ожидает и меня. Однажды меня вытолкнули, и я приспособился, я заслонился от мира, я живу в своем маленьком мирке, занимаюсь маленькими делами, в голове у меня - маленькие мысли. А теперь вы предлагаете мне выйти за эти рамки, поставив жизнь на карту. Я на это не согласен. Я уж лучше поживу, хотя бы и в полжизни.
Он вперил в меня внимательный взгляд, и я видел, что он решает, продолжать ли настаивать на своем. Увидев по его лицу, что он предпочел оставить меня в покое, я испытал облегчение.
- Ладно, Тобин, - махнул он рукой, - по-моему, вам видней.
- Спасибо.
- Если когда-нибудь передумаете, позвоните мне прежде, чем что-нибудь предпринимать.
- Обязательно, - пообещал я, хотя знал, что я не передумаю и ничего не буду предпринимать.
Он поднялся на ноги.
- Как я понимаю, вам не хочется здесь задерживаться, - сказал он.
Собственно говоря, я бы задержался здесь на неопределенный срок, но ему об этом сказать я не осмелился. У подавляющего большинства людей сформировался целый комплекс общепринятых точек зрения на вещи, а когда чья-то точка зрения отличается от их, они незамедлительно относят таких людей к числу больных или безумных, возможно, опасных и определенно неспособных справиться со своими собственными делами, поэтому с такими начинают возиться. И я встал со словами:
- Нет, кажется, я и так здесь слишком долго пробыл.
- Мне тоже так кажется. Пойдемте.
Мы вместе вышли из камеры, нам отперли дверь в конце коридора, а внизу дежурный вернул мне отобранные накануне вещи. Поскольку меня сопровождал капитан, то обратный процесс занял гораздо меньше времени, чем когда меня принимали. Не прошло и десяти минут, как мы стояли в вестибюле рядом с сидевшим за стойкой дежурным сержантом, и выход был свободен.
Капитан Дрисколл протянул мне руку, и, ощущая себя героем мелодрамы, я взял ее.
- Не знаю еще, решим ли мы замолчать это дело, - сказал он. - Не мне решать, поднимусь наверх - позвоню в комиссию по служебным расследованиям, договорюсь о встрече. Если решат придать дело огласке, вас, возможно, вызовут в суд или на допрос.
Я в глубине души ощущал уверенность, что дело вовсе не захотят придавать огласке - ведь если его замнут, никто не обидится, а если очернят имя мертвого полицейского, никому от этого тоже лучше не будет. Факт самоубийства Донлона они утаить не смогут, и всякий, кто возьмется изучать это дело, без труда догадается, что к чему, но все же это не такая огласка, как, например, заголовок в "Дейли ньюс": "Маньяк-полицейский покончил с жизнью".
Но капитан Дрисколл жил в этом мире и продолжал играть по его правилам. И я подыграл ему, сказав:
- Если я понадоблюсь, меня всегда можно застать дома.
- Прекрасно. В любом случае позвоню и дам вам знать.
- Спасибо.
После этого я вышел, и снаружи, прислонясь к полицейскому автомобилю, стоял Халмер, улыбаясь мне сквозь душную пелену жары; погода в окружающем мире за время моего отсутствия ничуть не изменилась.
- Не может быть, чтобы ты всю ночь здесь торчал, - удивился я.
- Я позвонил вашей жене, - объяснил он. - Она сказала, что ее известили о том, что вас скоро выпустят. Так что я позвонил в участок, и мне сообщили, что вы еще здесь, и я приехал. Я ведь ваш шофер, помните?
Я покачал головой, чувствуя, как губы непривычным движением складываются в улыбку.
- Халмер, - проговорил я, - ты не просто шофер.
- Ну, мистер Тобин, - протянул он в ответ. - Вы опять как хиппи заговорили.
- Просто я очень долго общался не с теми людьми.
- Верно, - сказал он. - Машина вон там.
Мы забрались в "бьюик", и он направился через Манхэттен в восточном направлении. На первом же углу зажегся красный свет, и мы остановились. Внутри было как в духовке. Мимо, в центр, проехало такси с кондиционером. Водитель был в пиджаке и улыбался.
- И что теперь? - спросил Халмер.
- Ничего, - ответил я. - Все закончилось.
- Закончилось? Они нашли убийцу?
- Донлон застрелился, - ответил я. - Официально признано, что это - самоубийство.
- Да, а как же… А! Вы хотите сказать, что он…
- Они, возможно, не будут придавать дело огласке, - сказал я.
На его лице появилась кислая ухмылочка.
- Конечно не будут. Это же полицейские.
Я чуть было не завел речь в защиту полиции, но это было бы глупо, и я воздержался от комментариев.
- Позвони, пожалуйста, Сьюзен Томпсон, - попросил я, - и скажи, что убийце ее сестры улизнуть не удалось.
- Ясное дело. С Ральфом мне тоже поговорить?
- Ах, Ральф Пэдберри, я о нем забыл. Я думаю, лучше всего это сделать Эйбу Селкину.
Он, рассмеявшись, сказал:
- Вы мне нравитесь, мистер Тобин, вы никогда не теряете способности рассуждать здраво.
- Если бы я еще не терял способности оставаться сухим, - произнес я, вытирая лоб подолом рубашки и заправляя ее обратно в брюки.
Когда мы двигались, было еще ничего, но, когда ждали у светофора - просто ужасно. Когда мы притормозили, прежде чем нырнуть в тоннель, Халмер спросил:
- Что вы теперь собираетесь делать, мистер Тобин?
- Принять холодный душ, - ответил я, хотя знал, что он меня не об этом спрашивает.
К счастью, он тоже знал, что я знаю, и не повторил своего вопроса, так что пока мы не выехали из тоннеля в Куинс, то наше молчание перемежалось промежутками светской беседы.
Когда мы подъехали к дому, я сказал:
- Приятно было с тобой познакомиться, Халмер. Спасибо, что подбросил.
- Мне тоже было приятно, мистер Тобин, - ответил он. - Если мне теперь понадобится полицейский, я буду иметь дело только с вами.
- Прекрасно. До свиданья, Халмер.
- Пока, мистер Тобин.
В дверях меня встретила Кейт с чашкой чаю со льдом.
- Ты хорошо выспался? - спросила она.
- Великолепно, - ответил я.
Глава 27
Жара продолжалась еще две недели. Я в течение этого времени изредка принимался за работу, в основном рано утром или поздно вечером, но вообще-то погода для копания в земле была неподходящая, и большую часть времени я проводил внутри дома, в одной из комнат с кондиционером - гостиной или спальне - либо у телевизора, либо занимаясь чтением книг и набросками плана для стены.
Капитан Дрисколл позвонил мне через два дня после того, как мы распрощались в участке; решение оказалось таким, как я и предвидел, дело Донлона предпочли не предавать огласке. Правда была известна начальству, полицейским, занимающимся расследованием по делу, да тем, кто оказался в нем замешан.
Через день после звонка капитана Дрисколла я получил забавную открытку от Халмера Фасса с приглашением в любое время заглянуть в "Частицу Востока" на бесплатную чашечку кофе - "молоко, сахар, трупный яд - по желанию", - но на открытку я не ответил и в "Частицу Востока" не заглянул и больше ничего от ее владельцев не слышал.
Я знал, что Кейт захочет узнать, что случилось, хотя и не будет мучить меня расспросами. Постепенно, в ходе нескольких разговоров, я сообщил ей обо всем, чем занимался и что видел, пока меня не было дома. Ее все интересовало, и я осознал, как ей, должно быть, одиноко делить со мной мое уединение, и после этого я вообще какое-то время не мог с ней говорить. Но постепенно напряжение ослабло, и все встало на свои места.
Дома я сначала не находил себе покоя, но все равно никуда не пошел. Ничего, прошло.
В тот день, когда прекратилась жара, разразился ливень, дождь лил повсюду, как из ведра, небо было черно-серым, окружающий мир - черно-зеленым, адом - черно-желтым. Сверкала молния, гремел гром, дул порывистый ветер. Я шагал взад-вперед по дому, как лев в клетке, а Кейт почти весь день провела за кухонным столом с чашкой кофе в руке, глядя в окно.
На следующий день погода выдалась ясная, солнечная, прохладная. Земля была еще слишком сырая, поэтому я просто прошелся по заднему двору, поднял упавшие вешки, натянул между ними проволоку, очистил от грязи сложенные в кучу цементные блоки, проверил, не промокли ли накрытые брезентом материалы. Следующий день, вторник, был таким же ясным, земля просохла, можно было ее копать.
В девять часов я приступил к работе, сосредоточив наконец все свое внимание на стене. В половине первого из черного хода вышла Кейт с озабоченным выражением лица и объявила:
- Митч, пришла Робин Кеннеди. Со своей матерью.
Выглянув из канавы, я спросил:
- А теперь чего они хотят?
- Робин сегодня выписали из больницы, - ответила она. - Ей давали лекарства, чтобы восстановить память, и теперь она все вспомнила. Они хотят поблагодарить тебя, Митч.
- Я не для них старался.
- Они думают, что для них, и хотят тебя поблагодарить, Митч, они ждут в гостиной.
Я окинул взглядом свою работу, но знал, что это бесполезно. Надо идти и разговаривать с этими людьми, которые, не дай Бог, до самого вечера у нас просидят.
Нет, чтобы им прийти во время жары, когда я все равно не мог работать.
Я поднял глаза на Кейт и кивнул:
- Ладно.
- Робин хочет, чтобы ты видел, что ей лучше.
- Знаю, знаю. Сейчас приду, только вымоюсь сначала.
Кейт знала, что я делаю это только ради нее, и это ее беспокоило. Она сказала:
- Мы будем в гостиной.
- Хорошо.
Она удалилась. Я отложил инструменты, вошел в дом, вымылся и прошел в гостиную. Робин выглядела лучше, чем тогда в больнице, но хуже, чем в первый раз.
День тянулся медленно. Они все хотели побольше разузнать про убийства, а я уже не мог припомнить всех подробностей. Меня выручила Кейт, которая в основном и вела разговор, пока я сидел и думал о своей стене.
Я снова приступил к работе только в среду.
Примечания
1
Туше - укол на языке фехтовальщиков.