Глава 2
В тот день я хмуро брел в тени сосен по тихой улочке на окраин Геленджика и жадно вдыхал запахи стряпни, доносившиеся из-за оград скромных частных домиков. Новомодные особняки не смогли заполонить этот район, и здесь все осталось точно таким же, как в те времена, когда воздвигнуть уродливый трехэтажный дворец в современном стиле означало привлечь к себе пристальное внимание карательных органов. Потому-то даже подпольные миллионеры, способные по реальным размерам своего богатства заткнуть за пояс любого западного буржуя, строились тогда скромно и если и не со вкусом, то, во всяком случае, без той кричащей безвкусицы, которая характерна для целых районов нынешней частной застройки, где каждый домовладелец стремится самоутвердиться, хоть в чем-то перещеголяв соседа. Разумный человек вроде меня понимает, конечно, что все подобные попытки абсолютно бесплодны, поскольку соревнование протекает в чисто материальной сфере, никак не отражающей подлинных масштабов человеческой личности. Над себе подобными индивидуума могут возвысить только духовные достижения, однако втолковывать это современным хозяевам жизни - дело безнадежное. Они, разумеется, ответят избитыми рассуждениями о том, что, дескать, их большие капиталы свидетельствуют о предприимчивости, изобретательности и, в конечном счете, - о недюжинном уме, дающем его обладателю неоспоримое право возвыситься над толпой, в том числе и путем возведения нелепых, но очень дорогих замков, хором и теремов. Однако сам вид этих строений любому человеку со вкусом указывает на отсутствие у их владельца и обитателя не только ума, но и тонкости натуры, и чувства изящного, и даже обычного здравого смысла. Подобные впечатления не обманывают - в их справедливости убеждаешься после самого поверхностного общения с обитателями так называемых "элитных поселков". Тому же, кто попытается выяснить, какими способами нажили эти люди свои состояния, откроется целая палитра бесценных в пору первоначального накопления человеческих качеств, таких, как наглость, изворотливость, угодливость, лживость, алчность и прочие, общим душевным фоном для которых являются крайний эгоизм и полная бессовестность. Все эти замечательные свойства натуры с бешеной энергией употребляются в одном направлении - чтобы в союзе с родственными по духу чиновниками как можно больше украсть у обессилевшего от потрясений общества. Родственные по духу народные избранники при этом призваны обеспечить с помощью неустанной законотворческой деятельности полную законность происходящего воровства, а работники юстиции и силовых ведомств стоят на страже его результатов. Так что претензии нынешних богатеев на ум, предприимчивость, изобретательность и другие похвальные личные качества при ближайшем рассмотрении сплошь и рядом оказываются несостоятельными.
В тысячный раз придя к такому выводу, я ощутил некоторое облегчение. Продолжая вяло брести по выложенному плиткой тротуару, я поднял голову и с удовольствием втянул в себя целебный горьковатый аромат нагретой солнцем сосновой хвои. Однако облегчение оказалось кратковременным - со следующего двора на меня нахлынула такая густая волна шашлычного благоухания, что от желудочного спазма я согнулся и застонал, тупо глядя на свои грязные босые ноги и на усыпанные сухой хвоей плитки тротуара. Мои некогда роскошные штиблеты давно развалились и я их выбросил, решив лучше походить на чудаковатого философа, странствующего босиком, чем на обычного забулдыгу. Мое нынешнее положение являлось, как то часто случается с одаренными людьми, следствием независимости характера. Став любовником всемирно знаменитой латиноамериканской актрисы, о чем рассказано в предыдущей новелле, я погрузился в море роскоши и дорогостоящих удовольствий, что и неудивительно: теледива, блиставшая в десятках чувствительных сериалов, обладала не только огромным собственным состоянием - еще больше она вытянула из своих многочисленных мужей и не стеснялась хвастаться этим как проявлением житейской мудрости, смекалки и, более того, тяги к справедливости, поскольку все мужья в ее изображении выглядели отпетыми мерзавцами и долгом порядочной женщины было дочиста их обобрать. Первое время я помалкивал, слушая такие высказывания, поскольку полагал, что со стороны моей подруги это косвенная форма лести, - дескать, они мерзавцы, а я с тобой именно потому, что ты выше их, - и раскаяния: дескать, прости меня за увлечения и ошибки, они были возможны лишь потому, что я еще не встретила тебя. Однако затем самодовольные нотки, постоянно звучавшие в голосе теледивы, убедили меня в ином - она просто-напросто искренне считала себя вправе как угодно использовать всех окружающих, а мужей и подавно, поскольку они всегда находились под рукой и никак не могли от нее защититься. В результате такого прозрения во мне одновременно взбунтовались и чувство справедливости, и оскорбленная мужская солидарность. К тому же я осознал, что моя безоблачная жизнь всецело зависит от прихоти самовлюбленной самки и что при ее взглядах на жизнь и людей мое положение никогда не станет прочным - стоит мне доставить ей малейшее огорчение, как она и во мне примется выискивать всевозможные недостатки, дабы обрести повод дать мне коленом под зад. Не желая оттягивать этот неизбежный финал, я, услышав в очередной раз старую песенку о мужьях-мерзавцах, прямо заявил своей подруге, что она набитая дура, поскольку только дура способна связывать свою жизнь исключительно с мерзавцами. Если даже допустить, что все ее спутники жизни и впрямь были моральными уродами, то чем же она лучше их, - она, завязывавшая роман с одним мужчиной, при этом сожительствуя с другим, и высасывавшая затем из опостылевшего сожителя деньги, на которые по совести не имела ни малейшего права. Однако это еще полбеды - таково традиционное бабское поведение, и моя актрисочка, существо недалекое, могла просто не понимать, что поступает подло (я имею в виду, конечно, не ее романы - черт с ними, это лишь вопрос темперамента, а ее бракоразводный рэкет). Куда ужаснее тот вред, который она причиняла беззащитным душам простых людей, оглупляя их своими нелепыми телесериалами, приучая к духовным суррогатам и тем самым лишая самых высоких и чистых человеческих радостей. Все ценности, все жизненные установки тех посредственностей, которые создавали эти сериалы, все миросозерцание бездарности, все манеры и ухватки заурядных людей - все это моя подруга с лицемерной экспрессией подавала с экрана как единственно возможную модель человеческой личности. Ее сериалы не допускали даже мысли о том, что где-то могут существовать иные ценности, иные стремления, иные люди, звучать иные речи. Добро в них выглядело таким невыносимо слащавым и пошлым, что поневоле хотелось стать злодеем. Все это я высказал прямо в лицо той, которая, по-видимому, считала себя моей благодетельницей и потому никак не ожидала от меня такой прыти. Свою речь я щедро уснащал примерами, воспроизводя в лицах наиболее идиотские сцены из любимых народом телесериалов. Актриса то краснела, то бледнела, то закусывала губку, однако я неумолимо продолжал свою речь, не слушая доносившегося откуда-то из глубины души робкого голоса жалости. Телезвезду, конечно, стоило пожалеть - наверняка ей даже в начале ее карьеры никто не говорил ничего подобного, ведь она еще совсем юной умудрилась выскочить замуж за председателя совета директоров крупной телекомпании. Увы, мировая философия давным-давно пришла к выводу, что правда, даже горькая, выше жалости, а может быть (это уж мои соображения) является своеобразной формой последней. Своему голосу я придал такой металлический тембр, что подруга ни разу не сумела меня перебить и тем самым превратить возвышенную сатиру моего монолога в дешевую перебранку. Высказавшись до конца, я умолк, откинулся на спинку кресла и закурил сигару. Я надеялся на нестандартный ответ - как-никак моя актриса являлась творческим человеком, хотя, безусловно, и низшего разбора. Однако мои надежды не оправдались - видимо, пошлости, которыми она занималась, окончательно убили в ней творческую жилку. Раздались рыдания, всхлипы, прерывистые вздохи, посыпались упреки, колкости, жалобы и наконец произошло то, чего я подспудно ожидал: любимая попрекнула меня своими благодеяниями, словно я добился их от нее путем какого-то обмана. Я пружинисто поднялся с кресла, щелчком послал в кристально чистую воду бассейна окурок сигары и заметил с усмешкой: "Я так и знал, что вы заговорите об этом, сударыня. Смешно было бы ожидать великодушия от человека вашей профессии". Я зашел в дом за паспортом, но денег не взял, хотя, думается, имел на это некоторое моральное право. Затем, легко сбежав по ступеням крыльца, я зашагал к воротам усадьбы. "Кретино! Эль монстро руссо!" - неслось мне вслед. Уже на подходе к воротам я услышал топот за спиной - это охранники, здоровенные громилы, догоняли меня, дабы, по наущению своей мстительной хозяйки, вышвырнуть за пределы усадьбы и тем самым смазать впечатление от моего гордого ухода. Я резко повернулся и показал этим недоумкам одну из тех гримас, корчить которые учатся монахи в горных китайских монастырях и которые должны повергать противника в смертельный ужас, тем самым делая схватку излишней. Такое искусство, почти неизвестное в Европе, называется (в дословном переводе) "Мощь царя обезьян". Увидев мое лицо, один из охранников схватился за сердце и молча рухнул навзничь, а второй затрясся как осиновый лист и с дикими воплями пустился наутек. Проводив его взглядом, я зашагал своей дорогой, покинул поместье и направился пешком в ближайший порт. Как я сказал выше, у меня не было ни гроша - требовать у любимой выходное пособие я счел ниже своего достоинства и потому удалился налегке.
Впрочем, для возвращения на Родину мне не пришлось преодолевать никаких особых трудностей - в порту я довольно быстро заработал на разгрузке теплоходов достаточно денег, чтобы купить билет на круизный лайнер, ходивший по маршруту Мадрид - Геленджик. Разумеется, перед посадкой на это судно, возившее богатую публику, мне пришлось не только выправить в консульстве необходимые бумаги, но и слегка приодеться - в моих портовых лохмотьях, в которых я не только работал, но и спал, в целях экономии, под открытым небом, меня просто не пустили бы на борт. В результате я влился в число пассажиров, не имея после покупки одежды ни гроша в кармане, и был вынужден ограничить свои потребности той едой, что подавалась в судовой столовой и входила в стоимость круиза. Я не мот, - просто любая несвобода, в том числе и в расходах, для меня нестерпима. К счастью, на борту оказалась компания состоятельных молодых людей из Краснодара - пылких поклонников моего таланта. Эти благородные юноши узнали меня и обрадовались случаю спустить прихваченные с собою в круиз деньги не в компании глуповатых девиц из корабельного бара, а в обществе крупного поэта и мыслителя. Что до меня, то годы славы так и не научили меня отталкивать дружески протянутую руку и чураться людей, уважающих истинное дарование и стремящихся хоть как-то расцветить жизнь художника. Одним словом, кутеж на борту "Анатолия Чубайса" (так в честь незадолго перед тем скончавшегося государственного деятеля назывался лайнер) продолжался до самого Новороссийска и втянул в свою орбиту почти всех отдыхающих и большую часть команды. Запасы спиртного на судне не были рассчитаны на такое гомерическое веселье, и потому их приходилось пополнять во всех портах и даже делать с той же целью внеплановые остановки. В мою задачу не входит детальное описание всего происходившего в те дни на борту "Анатолия Чубайса", тем более что журналисты, оказавшиеся в числе пассажиров, и без меня все описали по горячим следам в сенсационных публикациях, многое, по своему обыкновению, переврав (одни заголовки чего стоят - к примеру, "Свальный грех под средиземноморскими звездами" или ""Анатолий Чубайс" - носитель всех пороков"). Нашелся даже такой писака, который накатал о пережитом в круизе целую книгу - подозреваю, что более ярких событий в его прежней жизни не было и потому запас новых впечатлений в газетной статье ему выплеснуть не удалось. Большинство пассажиров, в том числе и молодые ценители изящного, выступившие спонсорами моих развлечений, сошли в Новороссийске, поразив своим забубенным видом публику, толпившуюся на морвокзале. Высадка путешествеников разительно напоминала знаменитый эпизод из фильма "Оптимистическая трагедия" - прибытие парохода с анархистами, тем более что сопровождалась она песнями того же свойства. Тепло простившись с достойными юношами, поддержавшими в моей душе веру в российское молодое поколение, я ушел в свою каюту и забылся сном. Сквозь сон я неоднократно слышал стук в дверь - это стучались те многочисленные любовницы, которыми я обзавелся во время круиза и имена которых к тому моменту уже стерлись из моей памяти. Бедные женщины в предвидении конца путешествия стремились напоследок насладиться близостью с большим художником, однако я не оправдал их надежд - не из-за высокомерия, всегда мне чуждого, а из-за банального недостатка сил. Чтобы не встречаться с ними, в Геленджике я по договоренности с капитаном оттягивал до последнего свою высадку на причал, и дамы в итоге потеряли терпение и разошлись. Пожав на прощание загорелую лапищу капитана, этого старого морского волка, просоленного ветрами всех морей, я спустился по трапу и вышел в незнакомый город.
Денег у меня за время круиза не прибавилось, если не считать завалявшейся в кармане брюк мятой сторублевки, неизвестно откуда взявшейся. Мои краснодарские друзья, выходя в Новороссийске, не догадались снабдить меня небольшой суммой на первое время - впрочем, они наверняка и представить себе не могли, до какой степени я беден. Впрочем, я привык к бедности и она никогда меня не смущала. Ноги сами вывели меня к городскому рынку, где я съел пару вкуснейших чебуреков, приготовленных на моих глазах усатыми гречанками, и выпил в крошечной распивочной пару стаканов вина. Последнее мое действие было вызвано не пошлой тягой к алкоголю, а необходимостью проникнуться беззаботностью и отстраненностью от мира, тем самым приведя свое душевное состояние в соответствие со своим реальным социальным статусом нищего. Подкрепившись, я пошел бродить по городским улицам, скверам и пляжам. Мне было весело, а множество хорошеньких курортниц, которых я одобрительно оглядывал, еще больше поднимали мой дух. И в самом деле, стоило ли унывать? Блокнот и ручка, как всегда, были при мне, кругом имелось множество санаториев и пансионатов, при кухнях которых человек с хорошими манерами всегда может прокормиться, до зимы оставалась еще бездна времени, когда ночлег готов под любым кустом, - да в этих местах и зимой-то не холодно. В поисках пищи духовной я отыскал среди кварталов многоквартирных домов типовое школьное здание и там на помойке нашел, как и ожидал, кучу потрепанных, но вполне пригодных для чтения книг - преимущественно русских классиков. Всех этих авторов я давно собирался перечитать, но рутинные дела, заботы о хлебе насущном, а затем - великосветские развлечения (которые, как отмечал еще Бодлер, куда скучнее труда) не оставляли мне времени на чтение. Теперь же времени у меня было с избытком, и я благословил за это нищету.
Дни мои потекли неспешно. Мне казалось, будто меня подхватило и ласково несет медленное, но мощное течение, некая дружественная стихия. У этого течения, как мне казалось, нет ни цели, ни конца, где оно рассеивалось бы в пространстве, и его содержанием и смыслом является только его собственное движение. Я медленно плыл во времени, часами просиживая на гальке у моря, в тысячный раз обходя город, заглядывая на кухни то одного, то другого дома отдыха и внимательно обследуя помойки. Ночевал я в сосновой роще за городской больницей. В больничной кухне мне порой наваливали в плошку пресной слизистой каши (плошку я, разумеется, аккуратно возвращал). После обеда я обыкновенно спал где-нибудь в городе в тени шелковиц и акаций, стараясь располагаться поближе к заведениям общепита, чтобы запахи южной стряпни и во сне ласкали мое обоняние. Брезгливые взгляды посетителей меня ничуть не смущали. Беспокоили только мухи, которых на юге много возле всякого котлопункта: стоило мне во сне приоткрыть рот, как они непременно норовили туда залететь. Тогда я рефлекторно захлопывал челюсти, по-собачьи лязгнув зубами, выплевывал разжеванную муху и от этого движения зачастую просыпался. Побывал я и на городской свалке, но это посещение стало последним, поскольку свалка в это время горела, и вдыхать среди южных благоуханий едкий дым тлеющих отбросов мне показалось нелепым. Ночью свалка, расположенная на горе выше города, светилась нутряным багровым пламенем, словно врата ада, и наводила страх на впечатлительных людей, к которым я отношу и себя. Несмотря на неудачу со свалкой, я не прекратил обходить окрестности города, с каждым разом забираясь все дальше и дальше и поражаясь контрасту между переполненным людьми побережьем и знойной тишиной горных местностей, где слышались только звон цикад, потрескивание скручивающихся от жары сосновых иголок и шорох камешков, время от времени скатывающихся по склонам. Особенно любил я бродить по прибрежным горам, где между сосновых стволов дымно голубеет и пускает блики море с размытыми силуэтами кораблей на горизонте.