Инспектор Скотленд-Ярда Алан Грант - знаток литературы и истории - решает раскрыть тайну самого загадочного преступления средневековой Англии - гибели двух малолетних принцев, в которой историки обвиняют короля-узурпатора Ричарда III. Сумеет ли он вычислить настоящего убийцу?..
Джозефин Тэй
ДИТЯ ВРЕМЕНИ
ИСТИНА - ДИТЯ ВРЕМЕНИ.
Старинная пословица
1
Грант лежал на высокой белой койке и с отвращением глядел на потолок. Он изучил каждую мельчайшую трещинку на его поверхности. Порой сетка трещин представлялась Гранту географической картой, и он исследовал неведомые реки, острова и континенты; иногда обнаруживал на потолке контуры человеческих лиц, птиц и рыб. Других занятий у него не было, и он всем сердцем возненавидел потолок.
Однажды он попросил Лилипутку отодвинуть его кровать хоть чуть-чуть в сторону, чтобы можно было поизучать новую часть потолка, но такая перестановка нарушила бы симметрию палаты, а в больницах симметрия стоит по важности сразу же после стерильности. Любое нарушение симметрии считается просто непристойным. Почему Грант ничего не читает, как-то спросила его, Лилипутка. Почему не читает те новые романы в дорогих изданиях, которые приносят его друзья?
- В нашем мире рождается великое множество людей, которые пишут великое множество книг. Миллионы слов печатаются в типографиях каждую минуту… Страшно подумать…
- Похоже, у вас просто запор, - высказала свое авторитетное мнение Лилипутка.
Лилипуткой Грант прозвал медсестру Ингхэм, хотя в действительности она была ростом в пять футов два дюйма и весьма миловидна. Грант называл ее Лилипуткой, пытаясь хоть немного компенсировать свою полную зависимость от девушки. Именно Ингхэм решала, что ему дозволено, а что - нет, а профессиональная легкость, с какой девушка обращалась с его крупным телом - ростом Грант вымахал за шесть футов - и вовсе унижала его. Тяжести, казалось, не имели значения для Лилипутки. Она дежурила поочередно с Амазонкой, богиней с руками, гладкими, как буковые веточки. Амазонкой Грант окрестил сестру Дэррол, которая была родом из Глостершира и каждую весну мучилась от тоски по дому. Лилипутка происходила из Литэм Сен-Энна и не испытывала к родным местам сентиментального влечения. У Амазонки были большие мягкие ладони и крупные коровьи глаза, которые, казалось, выражали постоянную жалость к подопечному, но малейшая физическая нагрузка заставляла ее дышать, как пылесос. Она обращалась с телом Гранта, как с неподъемной колодой, что казалось ему еще унизительней, чем демонстративная легкость, с которой его вертела Лилипутка.
Грант был прикован к постели и находился во власти Лилипутки и Амазонки после того, как свалился на улице в открытый люк. Большего унижения и не представишь - рядом с ним пыхтение Амазонки и бесцеремонность Лилипутки. Провалиться в люк было пределом абсурдности, событием глупым, нелепым и смешным. За миг до своего злосчастного исчезновения с поверхности земли Грант преследовал некоего Бенни Сколла, и то, что за первым же углом Бенни угодил в медвежьи объятия сержанта Уильямса, едва ли утешало Гранта в теперешнем нестерпимом положении. Бенни перешел на полное государственное обеспечение сроком на три года, который, вероятно, будет сокращен за примерное поведение. Иное дело Грант - в больнице за примерное поведение срок не сокращают.
Грант перестал глазеть на потолок и перевел взор на стопку книг в ярких обложках на тумбочке, к которым так старалась привлечь его внимание Лилипутка. Верхняя книга, с хорошенькой картинкой, изображающей Ла-Валлетту в неправдоподобно розовых тонах, содержала очередное описание Лавинией Фитч страданий очередной безупречной героини. Судя по рисунку мальтийской гавани, очередная Валерия, Анджела, Цецилия или Дениза была женой военного моряка. Грант раскрыл книгу ровно на столько, чтобы прочитать теплое послание от самой Лавинии внутри, на форзаце.
В "Поте и борозде" Сайлас Уикли на семистах страницах старательно изображал прозу деревенской жизни. Судя по первому абзацу, в этом романе по сравнению с предыдущим творением того же автора ничего существенно не изменилось: мать лежит в родах (одиннадцатых по счету) на втором этаже, отец лежит (после девятой кружки) внизу, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, старший сын лжет налоговому инспектору в коровнике, все прочие забились по углам; крыша протекает, а от навозной кучи подымается пар. Сайлас Уикли никогда не забывал о навозе.
Следующим в стопке после шедевра Уикли был элегантный томик, разукрашенный барочными виньетками и завитушками и озаглавленный "Бубенцы на ее ногах", в котором Руперт Руж игриво острил на тему о пороке. Первые три страницы в любой книге Руперта казались читателю весьма смешными; к концу третьей страницы можно было заметить, что Руж научился у своего игривого (но отнюдь не порочного) коллеги Джорджа Бернарда Шоу тому, что простейший путь к остроумию лежит в дешевом и удобном методе - игре на парадоксах, после чего все остроты можно было предугадать на три предложения вперед.
Обложка со снопом пламени, вылетевшим из револьверного дула, скрывала последний опус Оскара Окли. Гангстеры, блондинки, шикарные бары, фантастические погони. Макулатура в чистом виде.
В "Деле о пропавшем консервном ноже" Джона Джеймса Марка Грант насчитал три юридических ошибки на первых двух страницах, что, по крайней мере, позволило ему провести пять приятных минут в сочинении воображаемого письма автору.
Что именно скрывает на своих страницах худосочная синяя брошюра внизу стопки, Грант вспомнить не мог. Должно быть, что-то наставительное, подумал он. О мухах цеце, здоровом питании, сексуальных отношениях, или еще о чем-то в том же духе. Любая из книг была полностью предсказуема.
Неужели никто больше в этом мире не хочет менять раз и навсегда заведенную пластинку? Неужели теперь каждый писатель втиснут в свою единственную узкую рамку? Литераторы пишут только то, что ждет от них публика. А публика говорит о "новом Сайласе Уикли" или "новой Лавинии Фитч" точно так же, как о "новом галстуке" или "новой прическе". Такие читатели никогда не скажут "новая книга такого-то", какой бы она ни была; их интересует не сама книга, а лишь факт ее новизны - на что она будет похожа, они знают заранее.
Хорошо бы, подумал Грант, отворачиваясь с отвращением от пестрой стопки, остановить все типографские машины сроком на поколение, объявить мораторий на выпуск новых книг. Вот бы какой-нибудь гениальный самоучка изобрел такой луч… Тогда больным, неподвижно лежащим на спине, не присылали бы пачки идиотской писанины, и самоуверенные девицы не требовали бы их чтения.
Грант услышал, как дверь в палату открылась, но не пошевелился, чтобы взглянуть на вошедшего… Он отвернулся лицом к стене в буквальном и переносном смысле.
Шаги приблизились к постели, и Грант закрыл глаза, чтобы не вступать в разговор. Сейчас ему не нужны были ни глостерширское сочувствие, ни ланкаширская деловитость. В следующий момент он почувствовал аромат легкого очарования, разбавленного вызывающим ностальгию запахом далеких полей. Грант задержал дыхание. Лилипутка пахла лавандовой пудрой, а Амазонка - мылом и йодоформом. Сейчас его ноздри приятно щекотал дорогой запах Ланкло № 5. Только одна из его знакомых пользовалась этими духами. Марта Хэллард.
Грант приоткрыл один глаз и украдкой взглянул на посетительницу. Она, видно, только что наклонялась над постелью, чтобы проверить, спит ли он, а теперь с некоторой нерешительностью - если это понятие вообще можно было применять по отношению к Марте - рассматривала стопку книг на тумбочке. В руках у нее были еще две новые книги и букет белой сирени. Интересно, принесла ли Марта сирень потому, что считала ее наиболее подходящей зимой (в театральной уборной Марты Хэллард белая сирень не исчезала с декабря по март), или же потому, что цветы гармонировали с бело-черным стилем ее одежды? На Марте была новая шляпка и жемчужное ожерелье; в свое время Гранту пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть Марте похищенное украшение.
- Я тебя разбудила, Алан?
- Нет, я не спал.
- Видно, я зря старалась, - вздохнула Марта, кладя принесенные книги рядом с их нетронутыми собратьями. - Надеюсь, эти тебе больше понравятся. Неужели тебя даже Лавиния не тронула?
- Я не могу читать.
- Сильные боли?
- Хуже. К счастью - не в ноге и не в спине.
- Что же тогда?
- Моя кузина Лаура называет это "зудом от скуки".
- Бедняга Алан… и как права твоя кузина… - Марта извлекла букетик нарциссов из стеклянной вазы, которая была слишком велика для них, театральным жестом бросила цветы в раковину и принялась вставлять в вазу сирень. - Обычно считают, что от скуки люди только зевают, но на самом деле от нее все как-то зудит.
- Как-то! Такое чувство, будто тебя высекли крапивой.
- Почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным? И настроение бы поднялось. Можешь изучать какую-нибудь философию - индийскую, например, - или что-нибудь в этом роде… Хотя, абстрактные измышления, возможно, не лучшая пища для твоего практического ума.
- Я думал заняться алгеброй, в школе не обращал на нее особого внимания, но я перерешал столько геометрических задач на этом проклятом потолке, что вся математика мне опротивела…
- А как насчет кроссвордов? Если хочешь, я принесу тебе сборник.
- Боже упаси…
- Кроссворды можно составлять самому. Говорят, это даже интереснее.
- Возможно. Но словарь весит несколько фунтов, кроме того, я ненавижу пользоваться справочниками.
- Я забыла, ты в шахматы играешь? Можно решать шахматные задачи: белые начинают и дают мат в три хода, и так далее…
- Шахматы интересуют меня только с декоративной стороны.
- Декоративной?
- Очень изящные фигуры: кони, пешки и все остальное. Весьма элегантно.
- Какая прелесть! Могу принести тебе шахматы… Ладно, ладно, никаких шахмат… Не хочешь ли заняться каким-либо расследованием? Тоже своего рода математика - отыскивать ответы на нерешенные вопросы.
- Ты имеешь в виду преступления? Я все свои уголовные дела знаю наизусть. С ними ничего сделать нельзя - во всяком случае, пока я тут валяюсь.
- Нет, я вовсе не имела в виду твою работу в Скотленд Ярде. Я хотела предложить кое-что более, - как бы сказать… - более классическое. Что-нибудь из тех тайн, что веками мучили умы…
- Например?
- Ну, скажем, "письма из ларца".
- Только не Мария Стюарт!
- Почему бы нет? - спросила Марта, которая, как все актрисы, видела шотландскую королеву сквозь дымку белой вуали.
- Меня может заинтересовать дурная женщина, но глупая - никогда.
- Глупая? - воскликнула Марта хорошо отрепетированным низким голосом Электры.
- Очень даже.
- Алан, как ты можешь!..
- Если бы она носила другой головной убор, а не корону, никто бы о ней и не вспоминал. Только из-за короны на нее и зарились.
- Ты считаешь, что в летней шляпке она не любила бы столь же страстно?
- Она никого никогда не любила, в шляпке или без.
На лице у Марты отразилось такое возмущение, какое ей только могли позволить вся жизнь, проведенная в театре, и час, затраченный на косметику,
- Почему ты так думаешь?
- Мария Стюарт была шести футов ростом, а почти все чересчур крупные женщины холодны в любви. Спроси любого врача.
Сказав это, Грант тут же подумал: почему раньше, за все годы их знакомства, с тех пор, как Марта впервые использовала его в качестве запасного спутника, ему не приходило в голову, что спокойное отношение актрисы к мужчинам связано с ее высоким ростом. Но Марта не провела параллелей - она продолжала думать о своем кумире.
- По крайней мере она была мученицей. Этого ты не можешь отрицать.
- За что же она приняла муки?
- За свою веру.
- Если ее что и мучило, так только ревматизм. Она вышла замуж за Дарнлея без благословения папы римского, а за Босуэла - вообще по протестантскому обряду.
- Теперь ты еще скажешь, что она и узницей никогда не была?
- Беда в том, что ты представляешь ее вечно заключенной в камеру в башне замка, с решетками на окнах и единственным старым верным слугой, с которым она вместе молилась. В действительности же у Марии Стюарт было шестьдесят человек собственной челяди. Она горько жаловалась, когда их число урезали до каких-то трех десятков, и чуть не лопнула от злости, когда ей оставили только пару секретарей, несколько служанок, вышивальщицу и одного или двух поваров. Кстати, Елизавете приходилось за все расплачиваться из собственного кошелька. Двадцать лет она исправно платила, и все эти двадцать лет Мария Стюарт торговала шотландской короной, предлагала ее любому бунтовщику, согласному посадить ее на потерянный трон, то есть на трон Елизаветы.
Грант взглянул на Марту и увидел, как та улыбается.
- Ну как, проходит? - спросила она.
- Что проходит?
- Твой зуд.
Грант рассмеялся.
- Да. Целую минуту я чувствовал себя отлично. По крайней мере одно доброе дело за Марией Стюарт записать можно!
- Откуда ты так много знаешь о ней?
- В школе я писал о ней сочинение.
- Похоже, она тебе не слишком понравилась.
- Мне не понравилось то, что я узнал о ней.
- Значит, ты не понимаешь трагедии Марии Стюарт.
- Нет, почему же… Но ее настоящая трагедия была вовсе не в том, в чем все считают. Трагедия Марии Стюарт в том, что она родилась королевой с манерами деревенской домохозяйки. Насолить миссис Тюдор с соседней улицы - дело безвредное и даже занимательное; в худшем случае - посудачат немного, перемоют косточки и дело с концом. Но такая же стычка между венценосными особами ведет к катастрофе. Если ты готова поставить на карту страну с десятимиллионным населением, чтобы досадить коронованной сопернице, тебя ждет бесславный конец. - Грант помолчал. - Мария Стюарт пользовалась бы огромным успехом в качестве директрисы школы для девочек.
- Ты чудовище!
- И все-таки я прав. Учительницы любили бы ее, а воспитанницы - просто обожали. Именно это я и имел в виду, говоря о ее трагедии.
- Что ж, "письма из ларца" отменяются. Что еще есть в истории? Железная Маска?
- Я не помню точно, кто это был, но меня не может заинтересовать субъект, который от застенчивости прятал лицо за какой-то жестянкой. Меня вообще никто не может заинтересовать, если я не вижу его лица.
- Верно, я и забыла твою страсть к лицам. У всех Борджиа были поразительные лица; это семейство обеспечит тебе две-три загадки, если им заняться. Есть еще Перкин Уорбек, конечно. Самозванцы всегда интересны. В самом деле ли он тот, за кого себя выдавал, или нет? Чудесная игра… И бесконечная. Как маятник. Или, скорее - кукла-неваляшка. Кажется, ты уже победил, прижал ее к полу, а она снова подымается как ни в чем не бывало.
Дверь открылась, и в проеме показалась простодушная физиономия миссис Тинкер. На голове служанки Гранта была нахлобучена неизменная шляпка, которую та носила с тех пор, как стала у него работать. Грант уже не мог представить себе Тинкер в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, которая надевалась исключительно с неким платьем, именовавшимся "мое синенькое" и которое миссис Тинкер носила лишь по особым случаям. Это платье использовалось в качестве мерила любого события. ("Ну, как вам там понравилось, Тинк?" - "Не стоило того, чтобы надевать мое синенькое".) Она облачалась в это платье на свадьбу принцессы Елизаветы и на другие церемонии, связанные с королевской семьей, и один раз даже попала в киножурнал, две незабываемые секунды, когда герцогиня Кентская разрезала ленточку на открытии какой-то выставки.
- Мне сказали, что у вас гости, - начала миссис Тинкер, - и я совсем уж решила уходить, да слышу, голос вроде знакомый, я и говорю себе: "Да это же мисс Хэллард" - и зашла.
В руках у миссис Тинкер была груда пакетов и букетик анемонов. Она запросто поздоровалась с Мартой (в свое время она служила театральным костюмером и поэтому не проявляла чрезмерного преклонения перед богинями сцены) и с подозрением оглядела ветки сирени. Марта не заметила этого взгляда, но увидела анемоны и насторожилась.
Когда Лилипутка принесла еще две стеклянные вазы, Грант отметил про себя, что они подходили для белой сирени, но никак не для анемонов. Лилипутка явно старалась угодить Марте; быть может, надеялась даже завязать разговор. Но Марта никогда не обращала на женщин внимания, если это не сулило немедленной выгоды; ее терпимость по отношению к миссис Тинкер была напускной, отработанным условным рефлексом. Не дождавшейся слов благодарности Лилипутке ничего не оставалось делать, как покорно собрать выброшенные в раковину нарциссы и поставить их в новую вазу. От столь невероятного зрелища - покорной Лилипутки - Грант пришел в неописуемый восторг; и много дней спустя он с наслаждением вспоминал эту сцену.
- Ну, вот, - сказала Марта, закончив возиться с сиренью и ставя цветы перед Грантом, - теперь мне пора идти. Миссис Тинкер останется скармливать тебе снедь из всех этих пакетов. Дорогая, вы случайно не принесли ваши чудесные пышки?
Миссис Тинкер засияла:
- Хотите? Свежие, прямо из духовки!
- Конечно, потом я горько пожалею о том, что натворила - булочки жутко портят фигуру, - но все-таки прихвачу с собой парочку к чаю.
Со словами: "Мне нравятся подрумяненные с краев" - она выбрала две пышки, спрятала их в сумочку и начала прощаться:
- Не скучай, Алан. Я загляну через два дня и покажу тебе, как вязать носки. Говорят, ничто так не успокаивает, как вязание, верно, сестра?
- Да, да, именно так, - с готовностью ответила Лилипутка. - Многие из наших больных начинают вязать. Они находят, что со спицами в руках гораздо легче коротать время.
Марта послала с порога воздушный поцелуй и вышла. Лилипутка, преисполнившаяся уважением, последовала за ней.
- Ну и вертихвостка, - пробурчала миссис Тинкер, колдуя над пакетами. Грант сделал вид, что не понял, кого она имеет в виду.