Давай поговорим! Клетка. Собака враг человека - Михаил Попов 7 стр.


- Я это знаю.

- Милиция думает, что я.

- Ничего она не думает. - Это заявление заставило Равиля задуматься. Думал он, неотрывно глядя на меня, что было неприятно. Я сидел к нему в профиль, как давеча к Платону, мне приходилось время от времени возвращать голову в исходное положение, это, к сожалению, выглядело так, что я под воздействием его взгляда отвожу в сторону глаза. Странно, но меня это раздражало.

- Принеси мне пистолет.

- Зачем? - выражение его лица стало вдруг нагловатым.

Тут я позволил себе задуматься. Правда, слишком уж ломать голову здесь было не над чем. Просто мужественный дворник адаптировался к тому факту, что я знаю местонахождение пистолета, и понял, что пистолет только на первый взгляд является серьезной уликой против него. Стоп! А может, он его просто выбросил? Чего там ломать голову, вышел - и в мусорный бак. Я тут строю, строю, он одним азиатским приемом все поставил с ног на голову. Надо сразу сбивать его с копыт.

- Ну, не хочешь отдавать пистолет, отдай фотографию. - Шея моя отдохнула, и я спокойно мог рассмотреть, что происходит с лицом Равиля. - Что ты на меня так смотришь? - ту самую фотографию.

Я не знал, точно ли у него одна фотография, может быть, две, может быть, есть и какое-то письмо, но детали тут не имели значения.

- Тебе напомнить? Лет десять назад, ты только-только приехал в Москву, только устроился на работу в ЖЭК, где начальником был Брюханов. Он однажды отправил тебя жечь какие-то бумаги. Он думал, что ты парень темный и даже читать по-русски не умеешь, - последнюю фразу я только подумал, но произносить вслух не стал. - Ты оказался намного умнее, чем он о тебе думал, ты бумажки внимательно просмотрел, уж не знаю, почему тебе пришло в голову это сделать, может быть, ты выражение лица Брюханова понял, что бумажки непростые, и кое-что из этих документов сохранил. Среди них была фотография, где Оленька изображена вместе с матерью, тогда еще живой, и своим настоящим отцом. - Здесь я взял секундную передышку, мне было тяжело говорить, тем более таким условным, протокольным образом. Получалось это само собой. Выражение лица Равиля не менялось. Я знал, что в общих чертах все так и было, как я говорю, но мог перевирать детали. - Ты выяснил, что Брюханов является приемным отцом Оленьки, ты понял, что это можно в случае чего использовать. Это следователи думают, что ты был у него в рабстве, бедный, забитый татарин, и он таскал тебя из ЖЭКа в ЖЭК, как своего крепостного человека. А все было наоборот, это ты за ним ползал и держал его крепче крепкого в руках. Как и чем ты получал за свое молчание, это ты знаешь лучше меня.

Честно говоря, тем, как я раскрутил этот психологический узел, можно было гордиться. Все детали я получил поздно и когда они уже не играли существенной роли. Я сообразил все сам, имея самый скудный материал. Как-то, лет десять назад, когда брюхановский роман с Варварой лет десять как затух, герой-любовник ввалился к нам совершенно пьяный, ввалился к нам ни с того ни с сего. Варвара начала его отпаивать кефиром, он в благодарность за это отлично метнул харч, чуть ли не на полкомнаты. Я думал, что меня вырвет, он нестерпим - запах чужой внутренней жизни. Между кружевами беспредметной матерщины и нагло преувеличенных признаний Варваре, что она единственная женщина, которая его понимает и которая его в конце концов спасет, промелькнули два-три довольно немотивированных обещания "удавить этого татарина, если он сболтнет". Равиль тогда только-только появился, и я еще не успел составить о нем мнение. Потом опять волна пьяных признаний Варваре, падение на колени, попытки обхватить ее юбку и уткнуться в нее мокрым от слез лицом.

В добавление к этой сумбурной и страстной сцене имелись у меня всего два кратких впечатления от золотоволосого ангела Оленьки. Мыслительная работа началась с возмущения тем фактом, что такое чудесное создание является плотью от плоти этого животного. Кончилась мыслительная работа выводом, что создание плотью от плоти этого животного не является.

Помнится, я попытался поделиться своими сомнениями с Варварой, что привело ее к чему-то близкому к корчам, глаза сделались белыми, и она прошипела мне, чтобы я навсегда забыл об этом.

И фотография, и эта история с сжиганием документов появились потом. И в том, что я узнал об их существовании, моей заслуги не было. Но я решил этим фактом воспользоваться, ибо не мог же я разворачивать перед Равилем всю историю своих размышлений.

- Это ты, - вдруг ни с того ни с сего выпалил он.

- Что ты хочешь сказать, дорогой? - вежливо спросил я, беря не свойственный мне тон.

- Ты его убил и пистолет бросил в мусор.

Я развожу руками, делаю удивленно-возмущенное лицо, но у меня получается с трудом. В груди все рвется от радости. Наконец-то! И не Мурка Климова, и не внук академика, и даже не член союза писателей, а простой дворник додумался до этой великолепной идеи. Он смотрел на меня такими пылающими глазами, что они, наверное, обжигали ему веки. Возьмет еще и свихнется, жаль было бы потерять такого помощника.

- Знаешь что, Равиль, мы пока оставим в покое пистолет, меня больше интересует такая вещь: зачем ты сказал Оле, что она приемная дочь. Ты же знал, какой это будет для него удар.

- Она сама спросила.

- Она спросила, но зачем ты сказал? Зачем взял на себя ответственность? Мало ли почему она спрашивала?

- Она так говорила… Она знала.

- Тебе могло показаться.

- Она знала!

- Не кричи. Ты просто не хочешь признать свою вину. Неужели не понятно, что ты не должен был этого говорить.

Вид он имел затравленный, начинал атавистически скалиться.

- Ты понимаешь, Равиль, что ты его "убил" этим.

Видно было, что он растерялся. Вот уж такой оборот ему явно не приходил в голову. От неожиданного потрясения открылась какая-то древняя скважина в его душе, и оттуда вырвалось несколько раз:

- Ты шайтан, шайтан, шайтан! - После этого он кинулся к двери.

- А пистолет ты мне принеси! - успел я крикнуть ему вслед, но вышло это у меня не слишком повелительно, я переживал в этот момент другое событие. Свершилось! Я теперь трижды шайтан квартиры номер 50.

Дело, кажется, начинало сдвигаться к развязке - судя по тому, как сокращаются паузы между посещениями. Вот опять кто-то. Вваливаются. Втроем. Такого еще не бывало. Что же, предстоит сеанс одновременной игры.

Они стояли и молчали. Их нетрудно было понять в этой нерешительности, сменившей порыв решительности. У них ко мне двойственное отношение. Они битых три часа подряд выматывали друг другу жилы непрерывными разговорами и пришли небось к выводу, что я единственный, кто может облегчить муку их неизвестности. Но в этой моей способности им чудится и опасность. Мурка смелее других. Она мягко подошла к столу, села, оперлась локтями на клеенку. Владик, уже попробовавший разговора со мной, в бой особенно не рвался. А Оленька, боюсь, и совсем не хотела идти, просто неудобно было уклоняться.

Чтобы не доставлять себе лишних сложностей во время разговора, я взялся правой рукой за колесо и решительно повернулся лицом к собеседникам. На Владика и Оленьку это не произвело никакого впечатления, им не с чем сравнивать, а Мариночка подняла бровь, она привыкла считать, что на такие штуки я не способен.

Я вопросительно наклонил голову набок. Итак? Оленька кусает свои маленькие губки. Владик морщится. У бандерши, если можно так выразиться, злобно-лукавое выражение лица. Вот оно что, они хотят, чтобы я сам начал говорить. Нет, дорогие мои, давайте-ка наконец сами.

- Я вас слушаю.

- Илюша, - голос у Мариночки задрожал, скулки порозовели, волнуется при всей ее бойкости, - мы долго разговаривали… Если, короче говоря, ты же знаешь, что тут у нас творится. Так вот мы говорили, обсуждали…

- И пришли к выводу, что я знаю, как все это объяснить, да?

- Примерно так. Сколько всяких разговоров, все как-то запутались, а с другой стороны, как бы никто и не виноват.

- То есть вы хотите узнать, кто убил, да?

Мариночка подняла брови, поджала губы и быстро кивнула:

- Да.

И Владик и Оленька уже не чувствовали себя неудобно, они, приоткрыв чуточку рты, подались в мою сторону. Я был убежден, что и Платон Сергеич, бесшумно просочившись через коридор, накладывает воспаленное ухо на замочную скважину. Кульминация. Дверь тихонечко скрипнула.

- Входите, Платон Сергеич, входите. - Он осторожно открыл дверь и, виновато улыбаясь, замер на пороге.

Кульминация! Но помимо полнейшей звенящей радости, происходившей, надо думать, от бешено возбудившегося кровотока, я услышал, как где-то вдалеке возникает тончайший писк тоски. Неужели все?! Еще три-четыре предложения - и это чудесное слияние распадется! И я так навсегда и останусь сидеть в этом кресле, никому более не нужный?!

- Так вот, должен вам сообщить я следующее: только что ко мне заходил Равиль, он считает, что убийца я.

Они все одновременно шевельнулись, как будто были связаны одной веревкой и узел на ней развязался.

- Вы что, обрадовались, что ли? Это сказал Равиль. Я же вам скажу довольно неприятную вещь. - Меня прямо затошнило, мне сейчас предстояло немного поморализировать, я этого терпеть не могу, но пути в обход не было в этой ситуации. Я напомнил себе, что сегодня один раз уже становился (вернее, садился) в подобную позу, когда мне нужно было уколоть противника с неожиданной стороны. - Вы, собственно, так долго выясняли отношения между собой, потому что каждый из вас чувствует некоторую долю вины за то, что произошло. - Слова давались мне с трудом, я никак не мог войти в роль, я не мог с юмором, отстраненно посмотреть на морализирующего себя, устраивающего порку бездушным развратным детям. Что же со мной?! Куда все девалось?!

- Вчера днем наша славная Оленька, когда никого в квартире не было, забрела ко мне. Мы разговорились. И она вдруг с необычайной легкостью призналась мне, почти незнакомому человеку, - видимо, ее привлекла, впрочем, как и других, моя неподвижность, я не мог стать разносчиком слухов, - так вот, она слезно пожаловалась мне, что находится в ужасном положении из-за отца, который попал под следствие. Я даже не очень понял, на чем именно, но это могло очень плохо отразиться. Кстати, воровал Матвей Иваныч, если воровал, исключительно для тебя, Оленька, и это платьице и многое другое вряд ли могла тебе купить твоя честная, но бедная тетушка. - Тут ко мне вернулось вдохновение, мир перестал быть плоским, я увидел со стороны то, как выходит у меня эта дурацкая обвинительная речь. И понял, что выходит.

- И стоило мне, Оленька, дать тебе минимальную зацепку, и ты тут же от него отреклась. Ты очень обрадовалась тому известию, что Матвей Иваныч не является твоим родным отцом.

Глазки у нее были отличные, и руки она заламывала вполне натурально. Нет ничего гаже и упоительней превращения ангелочка во взбешенную сучку.

Успел я посмотреть и в сторону Мариночки. Ее облик выражал что-то странное. Это ничего, пока - пусть, сейчас и до тебя дойдет. Владик же - мужчины туповаты - не успевал за развитием событий своею мыслью.

- Наш доблестный Равиль, к которому ты бросилась за разъяснением и подтверждением, долго упираться не стал. Он сразу все и выложил. Мне кажется, что он уже давно в какой-то форме "доил" Брюханова. А тут понял, что дело сворачивается, и показал тебе фотографию. Ту самую, да? Ты, уж не знаю в каких чувствах находясь, поехала домой и вечером позвонила папеньке и не без некоторого злорадства - откуда только в тебе эта жестокость - поинтересовалась, кем же он тебе, собственно, доводится. Он закричал, что приедет и все объяснит. Тебе неохота было устраивать слезные разборы, и ты, умненькая, сообразила, что сказать, ты сказала, что находишься на вокзале и вот-вот уедешь навсегда. И брякнула что-то вроде "я верила вам, как богу, а вы мне лгали всю жизнь". У тебя вдруг открылась склонность к артистизму. Ни с того ни с сего.

- Я с ним была на "ты".

- А, правильно, - я улыбнулся Оленьке, она сосредоточенно соскребала лак с ногтя, - так вот, не имея возможности поговорить с тобой, Брюханов поговорил с Фирой, подвернувшейся под руку. Результат известен. Неприятности ожидали нашего директора и с другой стороны. Как было выяснено мною во время моего собственного следствия, Мурочка долго и умело морочила голову Матвей Иванычу, - в этом месте я специально подпустил придыхание и перевел глаза на Мариночку таким образом, словно рассчитывал заглянуть прямо ей в душу. Оленька всколыхнулась и ожила. Платон Сергеич ерошил остатки волос, взбадривая, должно быть, извилины.

- Монстр влюбился. Влюбился по-настоящему. Просто сходил с ума. Писал письма и тайком посылал цветы. Не удивлюсь, если он и стихи сочинял по ночам. Но помимо того, что он был поклонником нашего Муреночка, - Мариночка была бледна, как всё, с чем принято в подобном случае сравнивать, - он являлся еще и ее начальником, отношения с которым… Короче, от него зависело многое, если не все. Прописка, жилье. Лучше колесование, чем назад к маме. А тут появился подходящий жених. - Владик стал что-то соображать, то засунет руку в карманы, то вытащит. - Вы, ребята, сами меня попросили рассказать, в чем тут дело, так что терпите.

- Мы потерпим, потерпим, - улыбнулась Оленька.

- Мурке пришлось разрываться.

- Не называй меня Муркой, у меня есть имя.

- Хорошо, но тут не в имени дело. Так вот, не будучи уверенной, что с женихом будет в порядке, Владик, извини, но ты гарантий все никак не хотел дать, а благородные юноши так себя вести не должны. И Мурка…

- Я же просила!

- Извини. Она продолжает держать на длинном поводке своего начальника. Он считал тебя, Мариночка, благороднейшей девушкой и очень казнил себя за то, что с тобой сделал. Женщины очень могут вот так все устроить. Брюханов что-то пронюхал, хотя молодые влюбленные старались не попадаться ему на глаза. Владик знал об опасном сладострастии начальника. Марина ждала. Но поддерживать напряжение на высоком уровне не так просто, и вчера Марина допустила прокол, впустив к себе своего жениха. Она, то ли решив, что Брюханова нет, то ли решив, что плевать на него, наконец, не воспрепятствовала ночному походу жениха в коммунальный туалет.

Была несомненная искусственность в том, что я говорил в третьем лице о присутствующих, но эта искусственность и помогала удерживать ситуацию. Когда человека оскорбляют впрямую, он лезет драться или сбегает. А когда он является всего лишь прототипом художественно описываемого мерзавца, он начинает копаться в себе.

- Брюханов оказался на месте, более того, он, как волк, кружил по квартире. И когда он увидел своего соперника в халате своей возлюбленной у входа в туалет, можно себе представить, какого рода переживания добавлялись к переживаниям по поводу разговора с дочерью. Он не стал набрасываться на более удачливого… на Владика, он решил затаиться и решил дождаться такого момента - прошу прощения, что опускаюсь до обсуждения столь низменных вопросов, - когда у возлюбленной тоже возникнет потребность, так сказать, воспользоваться… халатом, - никто даже не хихикнул, никто не чувствовал дикого комизма произносимого мною текста, - чтобы затащить ее к себе в берлогу для объяснений. Это ему удалось. Все свершилось бесшумно - никто не был заинтересован в огласке. - В этот момент я посмотрел на Оленьку, она сияла. Для женщины всегда блаженство видеть унизительное положение другой женщины. - У себя в комнате Брюханов… - я не смотрел в сторону Владика, мне и так было ясно, что с ним происходит, - как всякий обманутый любовник, извините, влюбленный, не стал хищно набрасываться на предмет своих, так сказать, вожделений, вернее, стал, но только с упреками. Сам, как большинству присутствующих известно, не будучи нравственным человеком, он, как и большинство людей подобного типа, тяжело переживал безнравственные поступки, направленные против него самого. Я, разумеется, затрудняюсь передать дословно содержание этого разговора, да в этом и нет нужды, поскольку один из участников разговора здесь присутствует. Мне думается, что имели место совершенно нецензурные формулировки, причем высказаны они были с чрезвычайной энергией. Форма, в которой высказывались претензии, и лишила Марину терпения, которое она сначала, я думаю, готова была проявлять, и она начала защищаться. Самый лучший способ… Чтобы не говорить длинно, Марина переключила внимание Матвей Иваныча со своих прегрешений на прегрешения его дочери. - (Вот, Оленька, праздник опять возвращается на твою улицу.) - Она сообщила, что его дочь, глубоко и беззаветно обожаемая Оленька, находится или находилась - как бы это выразиться поадекватнее? - короче, спит с Платоном Сергеичем, литератором. С человеком, которого он давно и искренне ненавидит и презирает. Да, Платон Сергеич, извините, конечно, но это факт. Настроение Матвей Иваныча, причем непрерывно подогреваемое изрядным количеством алкоголя, переменяется. Марине удается вырваться и без скандала ретироваться в свою комнату.

Странно, что никто не уходит, я не гипнотизер, или здесь какая-то другая форма гипноза. Что-то их держит, хотя у каждого было сто возможностей обидеться.

- Брюханов, осознав сказанное ему Мариной, ломится, естественно, к Платону Сергеичу, который тоже, будучи очень навеселе, лежит на своем диване и в сотый раз прокручивает одну и ту же кассету группы "Святая простота". Брюханов против музыкального сопровождения беседы, но как человек, находящийся в перевозбужденном состоянии, проходит против самого простого решения проблемы - можно было просто выключить магнитофон. Он заставляет Платона Сергеича проследовать к себе, чтобы провести допрос там. Или просто дома стены помогают.

Я специально наворачиваю лишние предложения, просто из желания проверить стойкость такой материи, как сплав страха и любопытства. Они дослушают меня в любом случае, даже если сочту нужным вставить в свою историю пересказ сюжета "Войны и мира".

- Там, в его комнате, происходит бурное объяснение с хватанием за грудки. Появляется, друзья мои, и пистолет. - Все одновременно вздрогнули. Все думают, что вот сейчас! - Разговор у них получается крайне сумбурный. Брюханов запугивает Платона Сергеича, но непонятно, чего хочет добиться этим запугиванием. Платон Сергеич ведет себя мужественно, говорит взбешенному отцу что-то вроде "стреляй, сволочь!". Потом, заметив, что Брюханов сломлен этим проявлением воли, уходит от него.

Так вот, друзья мои, я все это рассказал вам не просто так, вся эта история имела своей целью дать вам возможность представить себе душевное состояние, в котором оказался после всех этих событий наш малоприятный герой. В течение всего лишь одного вечера он узнает, что его возлюбленная, бывшая с ним иногда столь ласковой и в чистоту и искренность которой он верил беззаветно, открыто, демонстративно спит с другим. И пусть, так сказать, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной, да, Платон Сергеич? - В глазах литератора я вижу, кажется, омерзение. Дурачок! - В добавление к этому ему становится известно, что открылась его страшная тайна, хранимая им столь истерически. Это был его комплекс, он не мог без того, чтобы Оленька считала его своим родным отцом. К тому же он о самой своей боготворимой дочке узнает, что она любовница его врага и человека, им глубоко презираемого. Нельзя, кстати, забывать и того, что эта психологическая драма происходила на фоне открытого против Матвей Иваныча следствия.

Платон жеван губами, у него был уже готов разумный вопрос довольно давно, он почти с самого начала хотел его задать, но в таких ситуациях первой всегда вступает женщина:

Назад Дальше