Смерть на выбор - Росс Макдональд 16 стр.


- Нет, пожалуй. Даже если бы он вернулся, я не смогла бы больше ему доверять. Я боюсь его. Дело не только в том, что он обманул меня - это я могла бы простить, если бы он возвратился, доказав, что любит меня и хочет начать все снова, с чистого листа. Но меня не оставляет ощущение, что он замешан в этом ужасном убийстве и именно поэтому так неожиданно исчез. - Она тяжело присела на край кушетки, точно у нее внезапно подкосились ноги.

- Сдается мне, я знаю, кто такой ваш Генри, - сказал я. - Тот официант в Санта-Барбаре, он его не Спидом назвал?

Она резко вскинула голову.

- Спид! Ну конечно, Спид, Я же говорила, что вспомню! Как вы догадались? Вы его знаете?

- По слухам, - ответил я. - А слухи о нем ходят самые нехорошие. Рану в живот он получил не на войне, а в стычке с гангстерами - такими же, как он сам.

- Я знала! - воскликнула она и замотала головой из стороны в сторону, так что желтые крашеные волосы хлестнули ее по щекам. - Я хочу обратно в Толидо, где живут порядочные люди. Я всю жизнь мечтала переселиться в Калифорнию, но теперь я знаю - это адское место. Разбойничий притон - вот что это такое. Кругом одни грабители, убийцы и мошенники. Я хочу вернуться к Джорджу.

- Совсем неплохая идея, - заметил я.

- Если б я только могла! Но он никогда не простит меня. Я буду посмешищем до конца своих дней. Что я скажу ему о тех тридцати тысячах? Почти сорока, если прибавить то, что я выложила за машину и потратила на всякие глупости. - Она в отчаянии мяла в руках свой кошелек из крокодиловой кожи.

- Не исключено, что вам удастся их вернуть, - сказал я. - Куда уехал Генри, вы, конечно, не знаете?

- Он ни словом об этом не обмолвился. Просто уехал, и все. Я никогда его больше не увижу, но, если все-таки увижу, я выцарапаю ему глаза. - Взгляд ее яростно сверкал сквозь завесу спутанных волос. Я не знал, смеяться мне или плакать вместе с ней.

Я посмотрел в окно, где разбрызгиватель осыпал водяной пыльцой ярко-зеленый газон.

- Писем он не получал? - спросил я. - Телеграмм? Может быть, кто-нибудь звонил или приходил в гости?

Последовала долгая пауза. Я смотрел на газон.

- Вчера ему звонили из Сан-Франциско. Я сама сняла трубку, но он велел мне уйти в спальню и закрыть дверь. Это имеет какое-нибудь значение?

- Возможно, - сказал я, вставая. - Во всяком случае, это уже что-то. Звонивший не представился? Может быть, телефонистка назвала его имя?

- Нет.

- Но вы уверены, что звонили из Сан-Франциско?

- Да, так сказала телефонистка. - Она откинула волосы с лица и выглядела уже не такой несчастной. В глазах ее появилась ледяная твердость, которой я не замечал раньше.

- Должен сказать вам, миссис Феллоуз…

- Миссис Баррон, - упрямо поправила она. - Я не была его женой на самом деле.

- Хорошо, миссис Баррон. Я думаю, вы достигнете больших результатов, если обратитесь в полицию.

- Я не могу. Ведь вся эта история сразу же попадет в газеты. Тогда уж и думать нечего возвратиться домой, понимаете?

- Если мне удастся получить ваши деньги или часть их обратно, я оставлю себе пятнадцать процентов. От тридцати тысяч это составит четыре тысячи пятьсот долларов.

- Хорошо.

- Помимо этого я потребую от вас лишь оплаты моих расходов, и ни цента больше. Обычно я беру плату за каждый день работы, но здесь случай другой.

- Почему?

- У меня есть свои причины искать встречи с Генри. И если я найду его, то поступлю с ним, как сочту нужным. Вам я не даю никаких обещаний.

27

Уже за полночь я остановил машину на Юнион-сквер в Сан-Франциско. Пустынную площадь насквозь продувал сырой ветер, волоча по темной мостовой клочья тумана с моря. Сверкающие неоновые огни зданий бросали вызов ночи. Я свернул в переулок, миновав несколько припозднившихся парочек, прогуливающихся по тротуарам.

Бар "Логово" был одним из дюжины подобных заведений, сгрудившихся в одном квартале. Я спустился вниз по грязным ступенькам под оранжевой неоновой вывеской и заглянул в бар через стеклянную дверь. Это был просторный квадратный зал с закругленными углами и таким низким потолком, что почти физически ощущалась тяжесть городской громады над ним. От левой стены выгибалось полукружье стойки, огораживавшей пространство, предназначенное для бармена с его бутылками. Вдоль остальных стен располагались кабины и столики. На свободной площадке в середине зала усталый человек в поношенном смокинге выколачивал остатки звуков из издыхающего рояля. Вся мебель, включая рояль, была инкрустирована оранжевой эмалью. По стенам висели в ряд покрытые налетом грязи картины, изображавшие обнаженных оранжевоволосых красоток в томно-игривых позах. Закончив осмотр, я вошел внутрь.

У стойки было четверо посетителей: молодая, прилично одетая пара, неизвестно как сюда затесавшаяся, и двое одиноких моряков в поисках ночных приключений. Несколько других - все мужчины - сидели за столами, неподвижные, как манекены. Судя по всему, они ждали, чтобы с ними произошло что-нибудь чудесное и невероятное, чтобы их позвала новая жизнь - в иные пределы и под иными именами. С полдюжины подвыпивших девиц, явно потерянных для добродетели, стояли вокруг рояля, двигая различными частями тела более или менее в такт музыке. Одна из них, неравномерно крашенная блондинка в зеленом платье с вытянувшимся подолом, внезапно издала леденящий душу вопль, который, очевидно, должен был означать пение. В целом обстановка смахивала на поминки.

Пианист вполне сошел бы за труп в любом морге, если бы хоть минуту посидел смирно, вместо того чтобы истязать инструмент плохо гнущимися пальцами. Процент попаданий по нужным клавишам был удручающе невысок. Музыкант явно нагрузился под завязку - было только неясно чем. Я сел за столик поблизости от него и стал пристально разглядывать этого виртуоза. В конце концов он оглянулся в мою сторону. У него были печальные глаза без зрачков - точно две червоточины, зияющие в сгнившем изнутри яблоке. Такие глаза я видел только у кокаинистов.

Я подозвал угрюмую официантку в оранжевом фартуке и заказал бутылку пива. Когда я оставил ей сдачу с доллара, она наградила меня вымученной улыбкой, с трудом извлеченной из глубин ее отчаявшейся души, и сказала:

- Зизи до того докайфовался, что уже ничего не соображает. Его бы угомонить надо, а они его подначивают. Того и гляди, совсем с катушек сорвется.

- Я хотел бы его угостить, - сказал я.

- Он не пьет. С клиентами… - тут же поправилась она.

- Скажите ему, что я хотел бы с ним поговорить, когда он остановится. Если он вообще может остановиться.

Тут она стала внимательно меня разглядывать, и я постарался принять как можно более дегенеративный вид. Это получилось у меня легче, чем я ожидал. Я хотел выпить пива, но, подумав, оставил его выдыхаться в кружке. Зизи тем временем отбарабанил с полдюжины заказанных песенок. Девушкам захотелось послушать "Луну и розы". Потом он сыграл "Звездную пыль" и еще что-то, напомнив собравшимся в подвале на городском дне людям об иных местах и временах. Один из моряков принял решение и отклеился от стойки бара. Без лишних прелюдий он облапил блондинку в зеленом платье и повел ее к выходу. Девица едва держалась на своих худых ногах. Бармен проводил их соловым взглядом. А Зизи все наяривал: "Вернулись счастливые дни", "Ненастная погода". Одна из девиц попробовала подпеть, но разрыдалась. Остальные бросились ее утешать. Пианист извлек из инструмента последний заунывный диссонанс и умолк. За столом позади меня одинокий пьяница, привалившись к стене, разговаривал со своей далекой матерью, весьма рассудительно объясняя ей, почему у нее такой непутевый сын, опозоривший всю семью.

Незнакомый голос, хриплый и нетвердый, прошелестел по подвалу, точно мокрый опавший лист. Это Зизи объявил перерыв.

- Извините, друзья, я свое отыграл, но я вернусь, когда пробьет час ночи, и мы с вами еще послушаем темпераментную музыку и повеселимся. - Он оттолкнул микрофон и с трудом оторвался от стула.

Официантка протиснулась сквозь стайку женщин, сгрудившихся вокруг него, и что-то прошептала ему на ухо, махнув рукой в мою сторону. Он прошел через зал к моему столу - высокий мужчина средних лет, который когда-то был хорош собой и с тех пор так и не избавился от манер молодого красавчика. С шаткой грацией опершись рукой на стол, он склонился ко мне и жеманно улыбнулся, показав пожелтевшие зубы.

- Вы хотели говорить со мной, приятель? Меня зовут Зизи. Вам нравится, как я играю?

- У меня нет слуха.

- Ваше счастье. - Он блекло улыбнулся, обнажив нездоровые десны над пожелтевшими зубами.

- Мне сейчас не до музыки.

- Да? - Он наклонился ко мне ближе, так что его худое тело нависло над моим столом.

Понизив голос, я уцепился за рукав его потрепанного смокинга и как можно просительнее зашептал:

- Смерть как уколоться надо, друг, - ломает меня.

Его тонкие выщипанные брови поднялись к редеющим волосам.

- А почему ты именно ко мне пришел?

- Я раньше у Ронни доставал, в Пасифик-Пойнте. Он сказал, ты знаешь Москита.

Он выпрямился, раскачиваясь, как осина на ветру, и уставился мне в глаза.

- Помоги, будь человеком, - страдальчески выдавил я.

- Я тебя не знаю, - сказал он.

- Вот моя карточка. - Я положил на стол, рядом с его рукой, двадцать долларов. - Возьми, они твои. Где мне найти Москита?

Рука поползла по столу и накрыла зеленую бумажку. Ногти у него были обломаны и кровоточили.

- Хорошо, дружок, - сжалился он. - Москит живет в отеле "Грэндвью". Это тут, за углом. Спросишь, в каком он номере, у ночного портье. - Рука сжала бумажку и нырнула в карман. - Только имей в виду, я понятия не имею, зачем он тебе нужен. Ну, пока.

- Спасибо тебе, - с чувством сказал я.

- Приятных сновидений, дружок.

Отель "Грэндвью" находился в четырехэтажном здании из грязно-красного кирпича, стиснутом с двух сторон более высокими домами. Электрическая вывеска над входом сообщала, что здесь можно снять номер на одного с ванной всего за полтора доллара в сутки. Медные ручки на дверях были, похоже, выкованы в прошлом веке. Я открыл дверь и вошел в холл - длинную узкую комнату, тускло освещенную старинными светильниками - по паре на каждой стене. За столом под одним из светильников две женщины и трое мужчин играли в покер. Женщины с бульдожьими лицами были одеты в манто, отделанные мехом вымерших животных. Двое мужчин были тучны, стары и, возможно, лысы под своими шляпами. Третий был молод и без шляпы. Фишками им служили большие кухонные спички. Я двинулся к освещенной конторке в глубине комнаты, и молодой тип без шляпы встал из-за стола и последовал за мной.

- Вам нужна комната? - спросил он. Очевидно, это и был ночной портье. Эта роль подходила ему. Его узкое бескровное лицо навеки застыло в гадкой ухмылке.

- Я хочу видеть Москита, - сказал я.

- Он вас знает?

- Пока нет.

- Вас кто-то послал?

- Зизи.

- Одну минуту. - Он наклонился над конторкой и поднял трубку внутреннего телефона, соединив его с нужным гнездом старомодного коммутатора над столиком. Он тихо сказал что-то в прижатую к уху трубку, бросив на меня быстрый взгляд. Потом повесил трубку и вытащил провод из гнезда коммутатора.

- Он сказал, что вы можете подняться.

- Какой номер?

Он ухмыльнулся при виде такого невежества.

- Триста седьмой. Можете подняться на лифте. - И он бесшумно скользнул по истертым резиновым половикам к карточному столику.

Войдя в ветхий лифт, я нажал кнопку третьего этажа и вскоре шагнул в затхлый коридор. По обе его стороны были высокие коричневые двери с номерами, похожие на крышки стоячих гробов, озаренных ровным красным светом ламп на потолке, указывавших расположенные через равные интервалы пожарные выходы. Номер 307 был в середине коридора по левой стороне. Дверь была чуть приоткрыта, и сквозь щель на потертую ковровую дорожку и противоположную стену коридора падала полоска желтого света.

Потом свет заслонил кто-то, разглядывавший меня сквозь щель. Я поднял руку, чтобы постучать. Но, прежде чем я успел это сделать, дверь резко распахнулась внутрь. В проеме, спиной к свету, стоял молодой человек среднего роста, который казался почти высоким благодаря густой копне черных волос на голове.

- А, дружок Зизи. Заходи, заходи, - сказал он сипловатым голосом.

Одной рукой он упирался в бок, другая лежала на ручке двери. Мне пришлось протиснуться мимо него, чтобы войти в комнату. Тело у него было мягкое и зыбкое, как у женщины. Выгнувшись, точно какое-то беспозвоночное, он закрыл дверь и повернулся ко мне. На нем была зеленая рубашка из мягкой материи, темно-зеленые габардиновые брюки; ворот рубашки был перехвачен блестящим желто-зеленым галстуком с массивной золотой булавкой.

Он упер другую руку в другой бок и склонил голову на сторону. Лицо у него было маленькое и острое под высокой шапкой волос.

- Я смотрю, ты при пушке, старина?

- Нужна для дела! - Я похлопал себя по оттянутому карману пиджака.

- И какими делами ты занимаешься, старина?

- Всякими. Что обломится. Нужны рекомендации?

- Да нет, если только ты не вздумаешь обломить папу-Москита. - Он осклабился, потому что его самого рассмешило столь нелепое предположение. Зубы у него были мелкие и редкие, как у младенца. - Сам-то откуда?

- Из Пасифик-Пойнта.

- Что-то я тебя там не видел.

- Я работаю по всему побережью, - нетерпеливо сказал я. - Если хочешь узнать мою подноготную, пришли мне анкетку.

- Давно без дозы, а? Невмоготу?

- Сам не видишь? На кой бы черт я к тебе приперся?

- Ладно, не психуй. Должен же я узнать, с кем имею дело. Иглу дать или ты нюхаешь?

- Иглу, - бросил я.

Он подошел к шкафу в углу комнаты и выдвинул верхний ящик. На представительство Москит не тратился, оставив комнату такой, какой ему сдали: голые серые стены, железная кровать со сломанной спинкой, покоробившиеся зеленые жалюзи на окне, пыльный ковер с вытертым до ниток ворсом на протоптанной сотнями ног тропинке от кровати к ванной. В любую минуту Москит мог переселиться отсюда в одну из тысяч таких же комнат в любом конце города.

Он поставил на шкаф спиртовку и поднес к ней серебряную зажигалку. В другой его руке блеснула новая на вид игла.

- Тебе на сорок или полную на шестьдесят пять?

- Полную давай. Дерешь ты, однако.

- А ты как думал? Сначала деньги покажи.

Я показал ему деньги.

- Тащи сюда.

Держа ложку с водой над спиртовкой, он растворял в ней щепотку желтоватого порошка. Я положил шестьдесят пять долларов рядом с шипящей спиртовкой.

За дверью ванной послышался шум льющейся воды. Потом кто-то кашлянул.

- Кто у тебя там? - настороженно спросил я.

- Да никто, приятель один. Не трепыхайся. Ну, давай, скидывай пиджак, или ты в бедро колешься?

- Я хочу посмотреть, кто у тебя там. Я не могу рисковать.

- Да девчонка одна, не волнуйся, - сказал он успокаивающим тоном. - Не дрейфь, все о'кей. Ну-ка, будь умницей, снимай пиджак и ложись на кроватку.

Он погрузил иглу в ложку, набрал жидкости в шприц и повернулся ко мне. В ту же секунду я выбил шприц у него из руки.

Он побагровел. Складки кожи под маленьким подбородком задрожали, как у индюка. Рука его нырнула в ящик шкафа, прежде чем я успел ее перехватить, и перед глазами у меня сверкнул нож.

- Не подходи, гад, порежу! - прошипел он, прижавшись спиной к стене и согнувшись. Обоюдоострое лезвие ножа глядело острием в потолок.

Я выхватил револьвер.

- Брось нож, Москит!

Его маленькие черные глазки неуверенно посмотрели на меня и, слегка сойдясь к переносице, остановились на острие ножа. Я с размаху ударил его по запястью стволом револьвера, и нож упал на пол. Наступив на него, я двинулся к Москиту. Он попытался вцепиться мне в лицо ногтями. У меня не было иного выхода, кроме как ударить его, и я ударил: коротким крюком правой в ухо. Он сполз вниз по стене, как тряпичная кукла.

Раздавив валявшийся на ковре шприц ногой, я поднял нож и положил к себе в карман. Москит был в глубоком нокдауне, единственным признаком жизни было быстрое затрудненное дыхание. Зрачки закатились, полуприкрытые глаза были белыми и пустыми, как у мраморной статуи. Затылок его упирался в стену, и мне пришлось оттащить от нее его отяжелевшее тело, чтобы он, чего доброго, не задохнулся. Он остался лежать на полу, носки его черных замшевых туфель торчали в разные стороны.

За спиной у меня щелкнул замок ванной комнаты. Я стремительно выпрямился и обернулся. Дверь приоткрылась в темноту ванной, и оттуда походкой сомнамбулы вышла не кто иная, как Рут, которую я в последний раз видел в Пасифик-Пойнте. Она была в желтой, с красными кантами, нейлоновой пижаме, болтавшейся на ней как на вешалке. Свободные легкие складки скрывали линии ее тела и придавали ее походке еще большую зыбкость. Глаза на мертвенно-бледном лице зияли, точно два черных кратера.

- Привет, привет, привет, - пробормотала она. - Привет, привет. - Потом, заметив револьвер у меня в руке, сказала без всякого страха или любопытства: - Не стреляй, ковбой, я сдаюсь. - Руки ее дернулись вверх, полуобозначив капитуляцию, и бессильно упали вдоль бедер. - Сдаюсь на милость победителя, - промолвила она, пошатнувшись.

Я спрятал револьвер и взял ее под локоть. Лицо ее не изменилось. Я узнал это выражение застывшего ожидания. Точно такое же я видел на лице человека, падающего с пулей в сердце.

- Пусти меня, злодей, - без всякого чувства сказала она и опустилась на край кровати. Только сейчас она заметила Москита, лежавшего в полушаге от нее. Она тронула его ногу носком своей, с красными маленькими ноготками. - Что случилось с маленьким негодяйчиком?

- Он упал и ушибся. Бедняга.

- Бедняга, - эхом отозвалась она. - Жаль. Жаль, что он не ушибся насмерть. Дышит еще. Смотри, он искусал меня. - Она оттянула ворот пижамы и показала мне красные следы зубов у нее на плече. - А мне было не больно, ха-ха. Я была за тысячу миль отсюда. За десять тысяч миль. За сто тысяч, - нараспев говорила она.

- Где же ты была, Рут? - прервал я ее.

- На моем островке, на островке, который всегда меня ждет. Крошечный белый островок посреди глубокого синего моря.

- Ты была там одна?

- Одна, совсем одна, - улыбнулась она. - Я запираю дверь на ключ, задвигаю щеколду, набрасываю цепочку, сажусь в кресло, и никому до меня не добраться. Никому на свете. Я сижу и слушаю шум прибоя и никому не открываю, пока не приходит отец. Потом мы уходим к морю собирать раковины. Мы берем только самые красивые - розовые, красные, пурпурные, - только самые красивые и большие раковины. Никто не знает, где они лежат, - лишь я одна. Лишь я одна… - Голос ее замер. Она подтянула ноги к подбородку, прикрыла глаза и стала плавно раскачиваться взад-вперед на волнах далекого моря.

Дыхание лежащего на полу человека стало ровнее и глубже, глаза закрылись. Я отправился в ванную за стаканом воды. На полу перед раковиной была разбросана одежда Рут. Вернувшись, я плеснул Москиту в лицо из стакана. Маленькие черные глазки быстро открылись. Он фыркнул и стал отплевываться.

- Опля! - сказал я и посадил его, прислонив спиной к стене. Голова его свесилась на сторону, но он уже вполне пришел в себя, и в глазах его сверкнула злоба.

- Тебе это так не пройдет, старина, - прошептал он.

Назад Дальше