* * *
Доктор Сэнфорд Хаймен, возглавлявший психиатрическое отделение главной больницы Сан-Вердо, отличался крайней худобой и почти непрерывно курил. Поздоровавшись со мной в своем кабинете, он посочувствовал мне.
- Я представляю, что такое судебное заседание, - сказал он. - У меня у самого такое ощущение, что я тоже постоянно вершу суд.
- Вы уделите мне десять минут?
- Даже пятнадцать, - великодушно предложил он. - Хотя, если я верно догадываюсь, за чем вы пожаловали, нам столько не потребуется. Курите? - Я отказался, а он закурил; тонкие пальцы, испещренные желтоватыми табачными пятнами, заметно дрожали. Перехватив мой взгляд, он сказал: - Да, я нервный, слишком много работаю, недосыпаю, плохо питаюсь, да и дымлю, как паровоз. В отличие от неё - у неё руки не дрожат и она не курит. Я, между прочим, бросал курить тридцать шесть раз. Я специально считаю, потому что рассчитываю когда-нибудь написать на эту тему статью. Марк Твен, знаете ли, уверял, что нет ничего проще, чем бросить курить - лично он проделывал это не меньше пятидесяти раз.
- Вы её обследовали?
- Да. Чарли Андерсон пригласил меня заглянуть в тюрьму и поболтать с ней - не формально, а просто так, чтобы у меня сложилось определенное впечатление.
- И что у вас сложилось?
- Довольно многое. Видите ли, мистер Эддиман, грамотному психологу вовсе ни к чему прибегать к тестам и прочим выкрутасам, чтобы понять, с кем он имеет дело. Возможно, сейчас я скажу вам кое-что лишнее, но тогда мне показалось, что Чарли Андерсон был бы рад, узнав, что она сумасшедшая.
- И?
- Вот к этому я и клоню, мистер Эддиман. Она находится в куда более здравом уме, чем мы с вами. Это необычайно привлекательная и умная женщина. У неё потрясающее самообладание.
- Но она хоть отличает добро от зла? - не выдержал я. - Может быть, она на этом чокнулась?
- Нет, - вздохнул доктор Хаймен. - Да и потом, кто знает, где проходит грань между добром и злом? Разве мы с вами это знаем? Любому разумному человеку ясно, что вешать женщин - зло. И что из этого? В нашем штате это зло узаконено. В том самом штате, заметьте, который треть своих доходов извлекает из игорного бизнеса и проституции - другого признанного зла. Так что все это - разговоры, мистер Эддиман. Или басни, вроде голливудских сказок.
- Но ведь она хладнокровно убила человека!
- Ipso facto - все убийцы сумасшедшие. Возможно. А как насчет всего человечества?
- Это софистика. Я говорю о конкретной ситуации, когда речь идет о жизни человека. Я её адвокат. Я хочу спасти ей жизнь - и не только потому, что считаю такое наказание незаслуженным, но и по той причине, что она слишком необыкновенная женщина и нельзя, чтобы она погибла.
- Я бы хотел вам помочь. Но как?
- Вы видели её анкету?
- Полицейскую?
- Да.
- Видел…
- Социальное происхождение, учебу в школе, первые приводы…
- Порой поражаешься, как меняются с возрастом люди, мистер Эддиман. Это все, что я могу вам сказать. Но она - поразительная женщина.
- Вы же сами этому не верите, доктор!
- А чему же мне тогда верить, мистер Эддиман? - спросил доктор Хаймен, посматривая на часы. - У вас есть другое разумное объяснение?
- Вчера я беседовал с врачом из чикагской больницы. Он сказал мне, что год назад Хелен Пиласки в бессознательном состоянии подобрали на улице. Третья стадия сифилиса - терминальная. Ее положили в больницу и она погрузилась в кому.
- Весьма необычный случай - в столь молодом возрасте. Кома, говорите? А что её вызвало? Вы уверены, что все это обстояло именно так?
- Я ни в чем не уверен, потому что в тот же день она вышла из комы, оделась и сбежала из больницы.
- Да бросьте, мистер Эддиман, - поморщился доктор Хаймен и встал, давая понять, что интервью окончено. - Из комы никто просто так не выходит. Кто-то вас разыграл. Я вам ничем помочь не могу. А ваша клиентка находится в полном здравии.
* * *
Смуглый и уверенный Джо Апполони был весьма ярким свидетелем. В Сан-Вердо вес у него был большой. Некоторые из присяжных знали, кто он такой, а когда Джо заявил, что является одним из управляющих "Пустынного рая", в глазах присяжных зажглось нескрываемое любопытство. Даже Оскар Сандлер, который знал, что Джо дружен с Чарли Андерсоном, отнесся к нему с подчеркнутым уважением.
- В каких отношениях вы состояли с мисс Пиласки? - спросил я.
- Мы дружили - насколько могут быть дружны мужчина и женщина в подобного рода заведениях. Я ею восхищался. И уважал.
- Она ведь работала на вас, верно?
- Да, работала, но это второстепенно. Прежде всего я видел в ней друга - точнее, я мечтал бы быть её другом. Состоять в дружбе с такой женщиной великий почет.
- Какую должность она у вас занимала?
- Она была зазывалой в моем казино.
- Мы находимся в Сан-Вердо, мистер Апполони, поэтому объяснения здесь не требуются, и все же, для протокола - кто такой зазывала?
- Термин это непростой. В мошеннической игре зазывала тоже мошенник. В Сан-Вердо же, где играют по-честному, зазывала - такой же участник игры, как и крупье. Зазывала также помогает создавать игрокам хорошее настроение. Если зазывала - женщина, то она может улыбаться клиенту, заказывать бесплатную выпивку или даже одергивать не в меру зарвавшихся игроков. Когда зазывала не справляется со своими обязанностями, атмосфера в казино довольно тяжелая и напряженная. С хорошим же зазывалой даже проигрывать приятно.
- Мисс Пиласки справлялась со своими обязанностями?
- У нас никогда не было зазывалы лучше. Она предвидела неприятности. Мы просто на неё молились.
- Вы часто общались с ней?
- При каждом удобном случае.
- Вас к ней тянуло?
- Очень.
- Почему?
Сандлер выскочил с протестом. Он не понимал, какое отношение имеет этот вопрос к смерти судьи Ноутона.
Судья Харрингтон отверг его возражение и призвал Сандлера к терпению.
- Раз уж я терплю, молодой человек, то вы тем более должны быть выдержанны. Ваш вопрос связан с гибелью судьи Ноутона, мистер Эддиман?
- Да, ваша честь, - и я снова обратился к Джо: - Почему вас к ней тянуло, мистер Апполони?
- Потому что мне никогда прежде не доводилось общаться с таким необыкновенным человеком. Все, что она говорила, было для меня каким-то новым. Рядом с ней я просто рос и ума набирался.
- Что её больше всего интересовало?
- Люди - почему они так устроены. Что толкает их на те или иные поступки. Словом, многое. Меня, например, это никогда не интересовало - я принимал людей и их поступки просто как должное. А вот она во всем сомневалась.
- И все-таки - что занимало её больше всего?
- Пожалуй, философия. Проблема добра и зла. Мораль и совесть. Но судить людей она не пыталась. Она просто пыталась понять.
- Давайте на время отойдем от этой темы, мистер Апполони. Скажите, вы были знакомы с судьей Александром Ноутоном?
- Да, я его знал.
- Хорошо знали?
- Да. Он посещал мое казино. Пару раз участвовал в моих сделках. Мы были знакомы лет шестнадцать-семнадцать.
- Вы были на "ты"?
- Да. Во всяком случае, я звал его Алекс, а он меня - Джо.
- Проявлял ли он интерес к мисс Пиласки, когда приходил в ваше казино?
- Да, он был профессиональным бля… ходоком. И проявлял интерес ко всем, кто носил юбку.
В зале послышались смешки. Сандлер запротестовал, но судья усадил его на место.
- И все-таки, проявлял ли он интерес к мисс Пиласки?
- О, да. Он с неё глаз не сводил.
- И в конце концов вы их познакомили - судью Ноутона и мисс Пиласки?
- Да.
- Почему? У вас была причина?
- Она меня попросила.
- А почему? Вы это знаете?
- Да. Мы беседовали с ней о мужчинах, об их страстях и привычках, любви и ненависти. По мнению Хелен, мужчины - иррациональны и нелогичны. Так она сама выразилась. Еще она настаивала, что никто не поступает дурно специально, из злого умысла. Иными словами, она не верила в преднамеренное зло. В противном случае, говорила она, по земле расхаживали бы не люди, а чудовища. Мы поспорили, и она потребовала, чтобы я показал ей хоть одного безнадежно испорченного и гнусного мужчину. Я сказал, что в наибольшей степени этому определению подходит судья Александр Ноутон…
Сандлер взорвался. В зале тоже поднялась фантасмагория. Судья Харрингтон, отчаянно барабаня молотком, призвал всех к порядку, угрожая очистить зал от публики. Джо Апполони стоял как ни в чем не бывало, улыбаясь уголками рта. Даже Хелен улыбнулась. Милли Джефферс метнула на меня счастливый взгляд.
- Это замечательно, но только - законно ли?
- Нет, - вздохнул я.
- Прошу защитника и обвинителя подойти ко мне, - воззвал судья.
В зале воцарилась тишина. Мы с Сандлером приблизились к судье Харрингтону.
- Грязная выходка, Эддиман, - прошипел судья. - Я же сказал - нечего чернить его. Я не позволю вам продолжать в том же духе.
- Да, ваша честь, - сокрушенно закивал я.
Все было кончено. Мой бунт был жестоко подавлен, а мою последнюю надежду растоптали, хотя ещё чуть-чуть, и всем стало бы ясно - любой законопослушный человек счел бы за великую честь избавить Сан-Вердо от такой гадины, как судья Алекс Ноутон.
* * *
В своей заключительной речи я пытался быть красноречивым, но о каком красноречии может идти речь, когда тебе тридцать семь лет, а мир вокруг тебя уже обрушился, семья распалась, собственные дети стали чужими, а сердце отдано непонятной и странной женщине, которой наплевать на собственную судьбу.
- Эта женщина, - произнес я, указывая на Хелен, - призналась, что убила человека, Александра Ноутона. В этом состоит её вина. Жена покойного видела, как это случилось, да и сама мисс Пиласки ничего не отрицает. Никакие уговоры с моей стороны не заставили мисс Пиласки признать, что она действовала в порядке самозащиты. Она слишком горда, и гордость не позволяет ей открыть нам истинную причину её поступка. Алекс Ноутон был не лучшим человеком, но она не хочет уничижать его ещё больше. Даже ради спасения собственной жизни. Она не хочет себя спасать.
Раз так, я обращаюсь с просьбой к вам - пощадите её. Убийство - зло, никто этого не отрицает, но можно ли осуждать за убийство человека и вместе с тем одобрять узаконенное убийство? Если одно - зло, то ведь зло - и другое. Посмотрите на эту молодую, красивую и полную сил женщину, которая ещё только начинает жить. Неужели вынесенный ей смертный приговор воскресит судью Ноутона? Или он обнажит нашу собственную средневековую дикость, с которой мы, словно варвары-мракобесы, способны сами вершить бессмысленные убийства? Вы все - люди умные и опытные. Вы прекрасно понимаете, какие помыслы владели судьей Ноутоном, когда он сделал из этой беззащитной женщины свою игрушку. Я призываю вас не допускать расправы над женщиной, которая защищалась от посягательства на свою честь. Во имя ваших детей, ваших жен и ваших дочерей, прошу вас - вынесите ей вердикт "не виновна". Спасибо.
Я прошагал на место. Милли и Хелен не сводили с меня глаз. Милли сказала что-то ободряющее, Хелен же промолчала.
Сандлер взгромоздился на трибуну и начал:
- Для защиты дело это, конечно, крайне сложное. Мы доказали, что убийство имело место. У нас есть живой свидетель, честная и добропорядочная женщина, показания которой, сделанные под присягой, остались незыблемыми. Да, друзья мои, ситуация и впрямь необычна. Большинство дел об убийствах приходится склеивать по кусочкам, как детскую головоломку, из огромного количества косвенных улик.
В данном же случае никаких косвенных улик нет. Миссис Ноутон видела, как Хелен Пиласки совершила убийство. Она слышала, как судья Ноутон молил о пощаде. Мисс Пиласки сама позвонила в полицию и призналась в содеянном. В преднамеренном убийстве. Неужели поэтому мой друг, защитник мисс Пиласки, считает, что мы можем всерьез воспринять его пылкую речь о "средневековой дикости, с которой мы, словно варвары-мракобесы, способны сами вершить бессмысленные убийства"? Господь наш Всемогущий говорил, и это отражено в бессмертной Библии: "Не убий!" И еще: "Кто ударит человека, так что он умрет, да будет предан смерти". "Око за око, зуб за зуб" - это слова не ваши, не законника и не поэта, а самого Господа нашего! И поделом будет всем, кто посягнет на жизнь любого члена нашего общества. Убийца должен быть предан смерти. Ну и что - если через повешение? Разве это варварство? Мракобесие? Кто сказал, что смерть на виселице страшнее смерти от электрического тока? А ведь именно так казнят осужденных на нашем цивилизованном Востоке.
Друзья мои, защитник говорил здесь про честь обвиняемой. Что вам ответить? Мы ведь не копались в прошлом мисс Пиласки, а буква закона не позволяет мне говорить о нем сейчас. Однако поверьте мне: вопрос о чести мисс Пиласки просто не стоит.
Никто не мешал мисс Пиласки выступить в собственную защиту. Она могла попытаться оспорить показания миссис Ноутон. Но она предпочла молчать. Она сама призналась в содеянном и подписала свои показания. Все это позволяет заключить: перед нами убийца, совершившая жестокое и предумышленное преступление. Посмотрите на нее! - Сандлер театральным жестом выбросил руку. - Она даже не раскаивается! Видите ли вы хоть малейшие признаки раскаяния на её лице? Нет - только удовлетворение убийцы. Радость от содеянного.
Господа присяжные, перед вами сидит убийца. Выполните свой долг, чтобы уберечь свой семейный очаг, свои дома, своих близких и детей от посягательств подобных женщин!
В глазах Хелен, неотрывно наблюдавшей за Сандлером, я прочел лишь любопытство; в них не было и тени гнева.
* * *
Судья Харрингтон в своем обращении к присяжным был предельно краток.
- Законы нашего штата, - сказал он, - не дают вам права изменять меру наказания. Если суд присяжных признает обвиняемого в предумышленном убийстве виновным, мера наказания единственная - смерть через повешение. И мне, как судье на этом процессе, в случае вынесения вердикта "виновна" ничего не остается, как приговорить обвиняемую к смертной казни. Поэтому выбор у вас предельно прост: вы должны определить, виновна Хелен Пиласки, или нет. Вопрос о наказании перед вами не стоит и обсуждать вы его не должны.
Идите теперь, и обсудите этот вопрос со своими коллегами и со своей совестью. Помните: до вынесения вердикта вы должны держаться вместе и не общаться с какими-либо посторонними лицами.
* * *
В большинстве американских городов вы можете держать пари на все, что заблагорассудится - были бы деньги. А желающий принять ставку найдется всегда. В Сан-Вердо, например, вы можете поспорить на то, сколько самолетов пролетит у вас над головой за час, сколько машин остановятся за пять минут на красный свет, или - сколько некрологов напечатают в завтрашней газете.
Позднее мне сказали, что поначалу ставки на то, что Хелен вынесут смертный приговор, принимали в отношении два к одному. После первого дня заседания они выросли до трех к одному. Во многих местах держали пари на то, сколько времени будут совещаться присяжные. Самый крупный куш сорвал игрок в "Бриллианте", поставивший на два часа десять минут. На самом деле присяжные отсутствовали два часа и девять минут.
Народу в зал набилось столько, что яблоку было негде упасть. Вокруг меня терлись репортеры, которые назойливо допытывались у меня о шансах Хелен на спасение. Один из них козырял выпиской из полицейского досье, полученной из Чикаго. Художник же - фотографов на процесс не допускали - изобразил Хелен в виде дешевой шлюхи, которая расположилась на скамье в развязной позе, с задранной юбкой, и бесстыдно ухмылялась. Эти шаржи столь же походили на Хелен Пиласки, как я - на царицу Савскую. Я даже не выдержал и воззвал к совести художника.
- Причем тут совесть, мистер Эддиман, когда речь идет о таких тварях, как эта Пиласки, - ответил он. - Лично я против неё ничего не имею, но мне платят за работу. Если я изображу её в виде ангела, то потеряю свое место.
А известный журналист из Нью-Йорка написал так: "Альберт Камю получил бы от процесса огромное удовольствие. Хелен Пиласки заняла бы достойное место в его произведениях - образчик одиночества и опустошенности, заключенных в человеческую оболочку. За все время, что продолжался процесс, она ни разу не показала, что понимает хоть какую-то толику из происходящего вокруг нее. Словно наркоманка, она сама приговорила себя к добровольному изгнанию из земного рая. Хелен Пиласки - не просто хладнокровная убийца и проститутка; она - символ нашего времени: человек без человеческих качеств, личность, полностью утратившая чувства и совесть". И т. д. и т. п.
Когда я вернулся в пустую комнату адвокатов, Милли Джефферс принесла мне кофе.
- Выпейте в честь поражения, босс. Да, Блейк, ты и в самом деле не криминальный адвокат, а я - не Дорис Дей. И не Мерилин Монро. Ну и что! Жить-то нам все равно надо.
- Думаешь, это конец, Милли?
- Да, Блейк. Полная безнадега.
- Но хоть кто-нибудь мог бы её спасти, Милли? Другой - не я?
- Босс, эту дамочку с самого начала собирались повесить, - терпеливо объясняла Милли. Она словно говорила с ребенком. - Ты ввязался в эту историю, хотя уже изначально все в ней было расписано, как по нотам. Возьми лучше Клэр, детишек и меня и - мотай отсюда подальше. Лос-Анджелес - рай по сравнению с этим болотом. А здесь что? Содом и Гоморра с уймой церквей - обителью благочестивых лицемеров. Знаешь, что боссы нашей мафии выплатили архитектору новой баптистской церкви пять тысяч за проект? У нас сорок три церкви и синагоги на сто десять тысяч человек населения и - самый высокий в мире процент самоубийств. По-моему, Сан-Вердо - это клоака мироздания, сточная канава страстей человеческих. Да сгорит она в геенне огненной! Давай удерем отсюда.
- Просто удерем и все?
- Да. Это - единственный выход.
* * *
Присяжные вернулись в зал. Два часа и девять минут - замечательный срок, когда на карту поставлена человеческая жизнь. В зале было не протолкнуться, и старый Харрингтон не без самодовольства спросил присяжных, пришли ли они к общему решению.
- Да, ваша честь, - ответил председатель.
- И каково оно?
- "Виновна", ваша честь.
- Хотите провести поименное голосование, мистер Эддиман? - спросил меня судья.
Я смотрел на Хелен, наши взгляды встретились - глаза её были задумчивы, лицо спокойно.
Я ответил, что хочу.
Все присяжные поочередно подтвердили, что согласны с вынесенным вердиктом. Затем судья назначил дату оглашения приговора. Через неделю.
Хелен сказала:
- Спасибо, Блейк. И вам, Милли. Вы были очень терпеливы и добры ко мне. Спасибо за все.