Книга американского писателя раскрывает скандальные факты деятельности первых лиц бывшего СССР и КГБ. Рассказывает об их взаимодействии и противоборстве. Роман обнажает закулисную жизнь Кремля. Политические интриги влекут за собой серию убийств и самоубийств.
Содержание:
-
Пролог - Москва 1
-
Часть первая - Завещание 2
-
Часть вторая - Преследование 38
-
Часть третья - Империя мертвых 62
-
Эпилог - Нью-Йорк - Спустя шесть месяцев 103
-
Вашингтон 104
-
Хочу выразить благодарность 104
Джозеф Файндер
Московский клуб
Они безнадежно запутались в своем собственном прошлом, попались в паутину, самими же ими сплетенную по законам их извращенной морали и логики. Они все виновны, но не в том, в чем сами себя обвиняют. У них не было пути назад.
Артур Кестлер. "Слепящая тьма"
Пролог
Москва
В первом часу ночи к парадному входу жилого дома из желтого кирпича на улице Алексея Толстого медленно подкатила роскошная черная "Чайка". Припарковав машину, шофер выскочил из нее и поспешил открыть дверцу перед своим пассажиром - одним из наиболее влиятельных членов ЦК КПСС. Тот вылез из машины и небрежно кивнул в знак благодарности. Зная, что шеф неравнодушен к всевозможным знакам внимания, шофер слегка поклонился, затем сел обратно в машину и… поблагодарил Бога за то, что тревога в его глазах осталась незамеченной.
Отъехав от желтого дома на достаточное расстояние, он вставил в магнитофон кассету с записью Брюса Спрингстина, купленную его женой Верой на черном рынке, и включил на полную мощность. Хриплый голос певца сотрясал приборную панель лимузина, бухающие звуки низких частот были слышны даже через бронированную толщу "Чайки". Мощные аккорды успокаивали его нервы.
Он вел машину и думал о своей Верушке, о том, что, когда он вернется домой, она уже будет спать в теплой постели, об ее распухшем бюсте, обтянутом шелковой ночной сорочкой, о заметно увеличившемся животе, в котором рос их ребенок. Она будет спать, как всегда, крепко и безмятежно, ничего не зная о тайне своего мужа. Он скользнет под одеяло, она проснется, и, окутанные тонким ароматом духов "Подмосковные вечера", которыми жена обычно пользовалась в те дни, когда он работал допоздна, они займутся любовью…
По наклонному скату он въехал в подземный гараж, где на точно определенных местах стояли "Чайки" и "Волги", принадлежащие другим обитателям желтого дома на улице Алексея Толстого - представителям советской правящей элиты всех рангов. Внутри помещение было неярко освещено прожекторами, и он с удовлетворением отметил, что, кроме него, в гараже никого нет. Это была удача.
Он поставил машину на место и еще раз хорошенько осмотрелся, нервно и несколько не в такт отстукивая пальцами музыкальный ритм. Он выключил мотор, но дослушал песню до конца; затем в полной тишине, нарушаемой лишь стуком его сердца, прислушался. Ему было страшно. В какой-то момент ему показалось, что он заметил на дальней стене силуэт какого-то человека, но это оказалась всего лишь искаженная тень одной из "Волг".
Он вышел из машины и открыл заднюю левую дверцу. Изнутри пахнуло дымом любимого шефом "Данхила", которым пару часов назад был заполнен весь салон "Чайки".
Вместе со своим товарищем член ЦК возвращался из пригорода Москвы с секретного задания, и они, желая поговорить с глазу на глаз, подняли в машине стеклянную панель, отделяющую заднее сиденье от водительского. Шофер внимательно вел машину, делая вид, что не осознает важности происходящего. Но он отлично понимал, что его шеф втянут во что-то очень опасное, во что-то действительно страшное, в такое, что он должен был скрывать от всех остальных членов ЦК. Явно происходило нечто поистине ужасное.
В течение нескольких последних недель шоферу приходилось возить своего шефа на секретные встречи с другими влиятельными людьми, всегда поздно вечером и всегда окольными путями.
Он знал, что ему доверяли беспрекословно. Его считали самым рассудительным из шоферов этого гаража, человеком, на которого можно положиться. Люди на заднем сиденье верили ему безгранично.
Он опустил стекла и начал пылесосить сиденья маленьким портативным пылесосом. Шеф был заядлым курильщиком, но очень злился, если утром в машине пахло окурками. Эта обычная, повседневная работа подействовала на его нервы расслабляюще.
Покончив с уборкой, он еще раз внимательно осмотрелся, чтобы убедиться опять, что в гараже никого нет, кроме него. Сердце его забилось учащенно - наступил решающий момент.
Он склонился к мягкому кожаному сиденью, подсунул руку под обивку и начал ощупывать стальные пружины. Наконец он нащупал и вытащил из углубления холодный металлический брусочек. Любого другого человека этот предмет вряд ли заинтересовал бы - какая-то черная железная штучка, возможно, деталь механизма, расположенного под сиденьем. Но это было совсем не так. Он нажал на крошечную кнопочку сбоку, и на ладонь выскочила микрокассета.
Быстро спрятав ее в карман, он опять установил микромагнитофон западного производства под сиденьем, вылез из машины, запер ее и, тихонько насвистывая какую-то мелодию, направился к выходу.
Система связи была достаточно проста: днем, когда его шеф обычно заседал в здании ЦК на Старой площади, он должен был заходить в винно-водочный магазин на Черкасском бульваре и спрашивать у лысого продавца бутылку водки. Если ему давали перцовку вместо простой белой водки, это означало, что надо было быть особо осторожным. Но сегодня он купил обычную русскую, значит, повода для беспокойства не было.
На улице было темно, пусто и мокро от прошедшего недавно дождя. Он вышел на Садовое кольцо и пошагал на юг, по направлению к площади Восстания.
Несколько весело хохочущих девушек, наверное, студенток, затихли, проходя мимо него, - их, видимо, смутил его аккуратный мундир сотрудника восьмого управления КГБ с голубыми милицейскими погонами. Оказавшись за его спиной, они опять захихикали.
Несколько минут спустя он начал спускаться по бетонной лестнице в один из московских общественных туалетов.
С каждым шагом запах мочи становился все сильнее. Гранитно-бетонное помещение было залито тусклым светом грязных ламп, и в желтоватом свечении были видны расколотые фарфоровые писсуары, умывальники и ободранные деревянные перегородки.
Гулко прозвучали его шаги. В туалете никого не было - кто, кроме пьяного или какого-нибудь бродяги, пойдет в это ужасное место в час ночи? Он вошел в одну из кабинок и заперся на задвижку. Внутри жутко воняло, и он закрыл нос платком. Проклятые вонючие москвичи! Сдерживая дыхание, он нашел на исписанной разными надписями стене место, где кирпичная кладка была особенно неровной, и начал вытаскивать один из кирпичей. Тот поддался медленно, осколки застывшего строительного раствора посыпались на цементный пол. Он ненавидел этот тайник гораздо сильнее всех остальных - сильнее, чем булочную, обувную мастерскую или почту. Но он понимал, что в выборе этого мерзкого грязного места была определенная логика.
Небольшой, обернутый газетой сверток лежал в углублении за кирпичом - они, как всегда, были пунктуальны. Он вытащил его и быстро распаковал. Кроме пачки денег (он даже не стал их пересчитывать, так как они никогда не обманывали его), там лежала еще и новенькая кассета в целлофановой обертке.
Дрожащими руками он положил все это в карман, засунул в тайник записанную кассету и заставил его кирпичом.
Именно в этот момент послышались шаги. В туалет кто-то вошел. Он на мгновение замер и прислушался. Звук шагов был какой-то странный, как будто вошел кто-то в валенках. Но это полнейшая чушь, ведь их уже почти никто не носит, кроме стариков или нищих.
Он начал себя успокаивать тем, что это общественное место, и нет ничего странного в том, что сюда заходят люди; что это, конечно, не кагебист и ему ничего не угрожает. Он попытался слить воду и чуть не выругался вслух - бачок был поломан. Затаив дыхание и дрожа от страха, он опять прислушался. Шаги затихли.
Медленно и осторожно он отодвинул задвижку, выглянул из кабинки и увидел напугавшего его человека. Это был пьяный старик. Жалкий старый пьяница в валенках, залатанных штанах и дешевом синтетическом свитере, бородатый, лохматый и грязный, стоял, съежившись, в углу у умывальника.
Шофер облегченно вздохнул. Через четверть часа он окажется в Верушкиных объятьях. Постепенно выпуская воздух из легких, он бесцеремонно кивнул старику. Тот взглянул на него и прошепелявил:
- Дай рубль.
- Иди отсюда, старик, - ответил шофер и направился к выходу.
Бродяга зашаркал за ним, воняя перегаром, потом и табаком. Они вместе поднялись по лестнице и вышли на улицу.
- Дай рубль, - повторил старик.
Шоферу показалась странной настойчивость в глазах пьяницы, которая явно не вязалась со всем его рассеянным видом. Он повернулся к бродяге и сказал:
- Пошел вон, ста…
Но закончить фразу он не успел. Безумная боль пронзила мозг, тонкая проволока - должно быть, удавка - впилась в горло, и последним, что он услышал, было слово "предатель", которое прошипел ему в лицо совершенно трезвый старик.
Лицо шофера налилось багровой краской, глаза вылезли из орбит, язык вывалился изо рта; но в последние секунды своей жизни, уже в бреду из-за нехватки кислорода, он почувствовал какую-то непонятную, дикую радость, что он хорошо замаскировал тайник, что последняя миссия выполнена безукоризненно: удивительное, чудесное ощущение странной победы. После этого все потемнело и свет померк для него навсегда.
Часть первая
Завещание
В Москве мы поехали в Кремль, в его кабинет… Молча, сложив руки за спиной, Ленин ходил по комнате, как бы прощаясь с местом, откуда он вершил судьбы людей и России. Это первая версия. Согласно второй, Ленин достал из ящика стола какой-то документ и положил его в карман. Существует и третья, отличная от второй, версия: он поискал документ и, не найдя его, разразился яростными криками.
Дэвид Шаб. "Ленин" (1948)
1
Адирондаки, Нью-Йорк
Первые сто футов подъема были совсем легкими: ряд пологих уступов, поросших мхом. Но последние пятьдесят футов скалы были почти отвесными, еще и с длинной, зигзагообразной вертикальной трещиной посередине. На одном из плоских выступов Чарльз Стоун немного задержался передохнуть.
Он размеренно и глубоко дышал, время от времени поглядывая на вершину горы, заслоняясь рукой от слепящих лучей.
Такие удачные подъемы попадаются совсем не часто. Как прекрасна эта граничащая с экстазом безмятежность, которую чувствуешь, подтягиваясь на руках и отталкиваясь ногами; как приятна эта боль от долгого физического напряжения, прелесть ничем не ограниченной свободы и ощущение предельной собранности! И в довершение всего - удивительное чувство близости к природе!
Только настоящие альпинисты понимают значение этих слов и не считают их банальными и старомодными.
Чарльзу Стоуну было около сорока. Это был высокий, сухощавый мужчина с немного выдающейся нижней челюстью и прямым носом. Темные кудрявые волосы выбивались из-под яркой вязаной шапочки, смуглое лицо покраснело на холодном ветру.
Стоун отлично знал, что восхождение в одиночку очень опасно. Но со всеми этими веревками, карабинами, крюками и другими средствами страховки было бы немного искусственно, не ощущалось бы такой близости к природе. А так - только ты и горы, и тебе не на кого надеяться, кроме как на самого себя. Тут уж будь начеку, иначе покалечишься, или случится кое-что еще похуже.
Кроме того, тут, в горах, не было времени думать о работе, и Стоун считал это лучшим отдыхом. А он был, слава Богу, настолько ценным работником, что его начальство хоть и нехотя, но предоставляло ему возможность уезжать в горы практически каждый раз, когда ему этого хотелось. Стоун прекрасно понимал, что вторым Рейнхольдом Месснером, суперальпинистом, совершившим одиночное восхождение на Эверест без запаса кислорода, ему не стать. Но были минуты, когда это не имело ни малейшего значения. Он просто был частью этих гор, как, например, сейчас, в данный момент.
Он отрешенно ткнул ногой в кучу мелких камешков. Здесь, на этой высоте, деревьев не было, лишь сухие, чахлые кусты торчали то тут, то там из серого, негостеприимного гранита. Дул холодный, колючий ветер, у Стоуна закоченели руки. Время от времени ему приходилось согревать их дыханием. От ледяного воздуха у него запершило в горле.
Он вскочил на ноги, подошел к трещине и увидел, что ее ширина чуть больше дюйма. При ближайшем рассмотрении скала оказалась намного опаснее, чем он ожидал: она была почти отвесная и практически без уступов. Стоун уцепился пальцами за края трещины, уперся носками ботинок и, найдя точку опоры, начал восхождение. Он полз в основном при помощи пальцев, очень медленно и ритмично, дюйм за дюймом, в полной уверенности, что так он достигнет самой вершины.
И вдруг эта идиллия была прервана странным механическим звуком, которого Стоун никак не ожидал тут услышать. Ему показалось, что его кто-то позвал по имени. Но это было, конечно, совершенно невозможно, он был здесь один. Но…
Звук повторился, теперь уже абсолютно отчетливо. Секундой позже он услышал рокот вертолета, а затем опять: "Чарли!"
- Черт, - выругался он, взглянул вверх и увидел белый с оранжевым "Джет-Рейнджер 206-В", парящий прямо над вершиной скалы, выбирая место для посадки.
- Чарли! "Мама" хочет, чтобы ты вернулся домой, - голос пилота звучал через усилитель, заглушая даже рев мотора.
- Очень вовремя, - сердито пробормотал Стоун, опять начиная ползти вверх по скале. - Что за дурацкий юмор!
Он поднялся еще метров на десять: ничего, подождут немного. В конце концов, это его законный день в Адирондаках.
Через несколько минут Стоун достиг вершины и, немного пригнувшись под лопастями пропеллера, подбежал к вертолету.
- Извини за вторжение, Чарли, - сказал пилот, стараясь перекричать рев мотора.
Усаживаясь на переднее сиденье, Стоун одобряюще улыбнулся, покачал головой, надел наушники с голосовым усилителем и ответил:
- Ну, это не твоя вина, Дейв, - он пристегнулся ремнем.
- Только что, приземляясь здесь, я нарушил несколько пунктов "Правил полета", - раздался в наушниках тонкий металлический голос пилота. Вертолет начал взлетать. - Мне кажется, это нельзя назвать даже "приземлением вне посадочной зоны". Никогда не думал, что я на это способен.
- А что, "мама" не могла подождать до вечера? - мрачно спросил Стоун.
- Я только выполняю приказ, Чарли.
- Как, черт возьми, им удалось меня найти в горах?
- Не знаю, Чарли. Мое дело - только забрать тебя отсюда.
Стоун улыбнулся. Он не переставал удивляться изобретательности своего начальства. Откинувшись на спинку, он расслабился и приготовился получать удовольствие от полета. Судя по всему, отсюда до вертолетной площадки в Манхэттене около часа лета.
Вдруг он резко выпрямился:
- Эй, а моя машина? Я оставил ее там, внизу…
- О ней уже позаботились, - с готовностью ответил пилот. - Знаешь, Чарли, произошло что-то действительно очень важное.
- Они удивительно предусмотрительны, - с оттенком зависти и восхищения сказал Стоун, ни к кому особенно не обращаясь. Затем он откинулся на спинку и прикрыл глаза.
2
Нью-Йорк
Стоун поднялся по ступенькам красивого дома из красного кирпича в тихом квартале Ист-Сайда.
День близился к концу, но солнце еще заливало все вокруг янтарным чувственным светом, характерным для Нью-Йорка в эти предвечерние часы. Он вошел в фойе с высоким потолком и мраморным полом и нажал кнопку у единственной двери.
Переминаясь с ноги на ногу, он подождал, пока с помощью камеры, предусмотрительно установленной на стене, будет идентифицирована его личность. Стоуна всегда раздражали все эти изощренные меры предосторожности в Фонде, но, один раз увидев дешевые серые паласы и бесконечные коридоры учреждения в Лэнгли, он возлюбил это место и теперь был готов упасть на колени и славить его.
Фонд, названный каким-то бездельником из ЦРУ, помешанным на греческой мифологии, "Фондом Парнаса", являлся секретным отделом Центрального разведывательного управления. В обязанности Фонда входил анализ наиболее засекреченных дел управления. По ряду причин, а больше всего потому, что бывший директор ЦРУ счел нерациональным помещать все службы управления в Лэнгли, штат Вирджиния, "Фонд Парнаса" расположился в красивом пятиэтажном доме на 66-й улице в Нью-Йорк Сити. Здание было оснащено специальными приборами, делающими невозможным любой способ подслушивания.
Программа Фонда финансировалась очень щедро. Она была начата под руководством Уильяма Колби после того, как Сенатский Комитет по разведке в результате слушаний 1970 года вынес решение о разделе ЦРУ. Колби признавал необходимость привлечения новых сил с целью усовершенствования разведывательной системы, традиционно считавшейся ахиллесовой пятой ЦРУ. Много воды утекло с тех пор, когда Колби руководил Фондом, и на его развитие было выделено всего несколько миллионов долларов. Колби сменил Уильям Кейзи, за ним пришел Уильям Уэбстер, да и стоит Фонд теперь намного дороже, в сотни раз дороже.
Были наняты двадцать пять специалистов экстракласса, которым платили огромные деньги. Это был цвет американской разведки. Они работали в Пекине, Латинской Америке, НАТО.
Предметом работы Чарли Стоуна был Советский Союз. Он был специалистом по Кремлю, хотя сам считал свое занятие столь же научным, как гадание на кофейной гуще. Руководитель его программы Сол Энсбэч часто говорил, что Стоун гений, но Чарли этого мнения не разделял. Он вовсе не был гением, ему просто нравилось решать запутанные задачи, нравилось складывать вместе крупицы информации, казавшиеся на первый взгляд абсолютно несопоставимыми, и рассматривать их, пока не вырисовывалась ясная картина событий.
Но, несомненно, специалистом он был отличным. Как лучшие бейсболисты чувствуют биту, так Стоун почти интуитивно понимал стиль работы Кремля, что само по себе было загадкой природы.
Именно Чарльз Стоун в 1984 году предсказал выход на политическую арену никому неизвестного кандидата в члены Политбюро по имени М. С. Горбачев в то время, как все остальные специалисты американской разведки делали ставку на других, более влиятельных людей и старших по возрасту. Это была легендарная операция АОП № 121. АОП было аббревиатурой "Аналитической оценки Парнаса". Эта работа Стоуна была очень высоко оценена теми четырьмя-пятью людьми, которые о ней знали.