Капитан пиратского брига - Леонов Николай Сергеевич 3 стр.


…Лев по совету генерала зашел еще до обеда в ПФО управления и утряс вопрос с командировочным авансом на две недели – дома избытка финансов не наблюдалось, а Гуров по опыту знал, что в чужом городе деньги лишними не бывают, даже учитывая ценовую разницу между столицей и провинцией. Хотя какая там провинция – всего-то двести с небольшим километров. Дали без звука, даже добавили из специального министерского фонда на "непредвидку", и Лев ощутил себя по-настоящему важной персоной. Набравшись наглости, он часть командировочных потребовал выдать в баксах. И, о чудо, здесь ему тоже пошли навстречу. "Нет, – думал Гуров, – что ни говори, а здорово побывать в шкуре чиновника по особым поручениям! Вот только что же за "барашка" мне там придется пасти, если заранее с таким авантажем относятся, а? Конечно, на каждого верблюда грузят столько, сколько он может унести – на этом держалась, держится и, даст господь, будет держаться наша контора…"

Уже в начале четвертого он покинул управление: завтра намечался отъезд, и надо было собраться. По дороге домой Лев позволил себе шикануть: купил две бутылки "Цоликаури" – вина, которое они с Марией очень любили. Оно напоминало им единственный совместно проведенный в Гудауте отпуск. Кроме того, гулять так гулять! Гуров разорился на килограмм очищенной кальмарьей тушки. Как было уже сказано, готовить Лев не любил, но умел, и очень неплохо. На этот раз он собирался побаловать Марию одним из своих фирменных блюд – кальмаром по-корейски. Это тоже стало их семейной традицией, обычаем: перед отъездом в командировку Гуров, если была такая возможность, приходил домой пораньше и готовил что-нибудь особенное на ужин. Они с Марией выпивали хорошего вина, иногда танцевали. В этом был и легкий оттенок страха, вопрос – а увидимся ли? А этого из жизни сыщика, старшего оперуполномоченного по особо важным делам, не выкинешь: такова специфика его профессии. Мария все понимала и смирилась с этим. И все-таки куда больше было в их традиции надежды на скорую встречу, пожелания удачи, веры в успех. Лев Иванович Гуров очень серьезно относился к приметам и обычаям…

Глава 3

…Понедельник у русского народа испокон веков считается днем тяжелым, а уж если он начинается с пасмурного и холодного ноябрьского утра, то и подавно. Правда, сейчас промозглая сырость поздней осени осталась за надежными, кладки девятнадцатого века стенами двухэтажного особняка на Княжеской улице, в котором с недавних пор располагался главный офис холдинга "Рассвет". Виктор Владимирович Баранов не признавал новомодные, с претензией на оригинальность наименования фирм типа "Сперанса" или "Эстремадур". Да, открылось в Славояре и такое заведение по установке и ремонту импортной сантехники; озадаченные обыватели чесали в затылках и заходить в столь языколомно названный салон-магазин сперва опасались. Потом привыкли… Нет, сердце своего производственно-финансового "баронства" (до империи он пока еще не дорос) он назвал просто и по-русски. Тем более именно так – "Рассвет" – называлось товарищество его прапрадеда – Михаила Баранова, в 1895 году удостоившегося звания поставщика высочайшего двора с почетным правом употребления государственного герба на всех своих изделиях и вывесках. И дом, на втором этаже которого, в своем кабинете, Виктор Баранов сейчас согласовывал повременный план наиболее важных текущих дел понедельника со своим замом, был построен его предком. Тем самым Михаилом Барановым и как раз для правления товарищества! Когда Виктор за очень немалые деньги покупал, а затем ремонтировал старинный особняк, именно это заставляло его преодолевать любые преграды – дом на Княжеской числился памятником архитектуры, помимо Баранова, желающих завладеть им было предостаточно – и добиться-таки своего.

Социальный снобизм распространен во всех слоях и классах, но, может быть, меньше всего у старинной аристократии. Человек без корней тоскует о своем сиротстве, а ностальгия по предкам заложена в нас независимо от "высоты" происхождения и "голубизны" крови. Потомки пиратов и разбойников гордятся своими грозными прадедами, потомки рабов видят себя детьми Спартака, "сын трудового народа" гордится своим рабоче-крестьянским происхождением. Виктор знал своих, хоть и не дворянских кровей, предков и очень гордился ими. А началось все с того, что совсем небогатый, только-только выбравшийся из крестьянской лямки купец-старовер Сидор Терентьевич Баранов основал в 1839 году крохотную фарфоровую фабричку в невеликом старообрядческом селе Кулерино Славоярской губернии. Нещадный к себе и работникам-единоверцам, он жил с семьей впроголодь, работал на износ, не ведая ни сна, ни отдыха, дрожал над каждой копейкой, но сумел поставить дело. Сидор даже сманил из Гжели и Дулева лучших мастеров, на это он денег не жалел! И среднего сына своего, Михаила Сидоровича, он пристрастил к фарфору. Этот Баранов, кроме отцовской коммерческой хватки, имел еще и художественный вкус, к тому же ему необыкновенно, фантастически везло. Как-то неожиданно для всех "барановский" фарфор становится знаменитым и модным, завоевывает внутренний рынок своей трактирной посудой, тарелками и чашками на каждый день, азиатским товаром для продажи на кавказских, турецких, персидских базарах. И вот к концу века товарищество М.С.Баранова "Рассвет" уже владело восьмой частью всех русских фарфоровых заводов. При этом Баранов каждые десять лет удваивал мощность производства и к 1901 году имел оборот в полтора миллиона рублей. Сумма по тем временам астрономическая. Все сгинуло в одночасье…

От купцов-староверов Виктор Владимирович унаследовал коммерческий талант, бульдожью деловую хватку да непомерное, буквально сжигающее его честолюбие. И, конечно, желание властвовать, распоряжаться не только собственной судьбой, судьбами близких людей, но и подчинить своей воле по возможности больше народа. Как-то раз, будучи после бурной ночи в несколько "размякшем" состоянии, он разоткровенничался со своей новой молодой любовницей – Викторией Зитко, Викой, Кьюшей…

Деньги, сказал он тогда, привлекают, радуют и заставляют сердце стучать чаще лишь поначалу. Потом они быстро приедаются. Единственное, ради чего стоит жить, – это власть над людьми. И слава. Два этих воистину дьявольских искушения способны свести с ума не хуже наркотика, да, по большому счету, и сходны с ним: чем больше есть, тем больше хочется, жажда неутолима! Под свою не слишком оригинальную мысль он подвел своеобразную философскую базу.

Больше всего человек боится даже не смерти, с мыслью о ее неизбежности любой из нас со временем свыкается. Пока смертны все, пока нет исключений, пока бессмертие нельзя купить, заслужить, получить в наследство, выиграть в карты или лотерею, человек будет склонять голову перед великой уравнительницей. По-настоящему нестерпима перспектива исчезнуть бесследно, а ведь именно это и есть удел 99 процентов людей. Хорошо, если помнят хотя бы внуки, а многие ли из нас, положа руку на сердце, надеются на это? Кто же остается в памяти поколений? Кого помнят? Вряд ли вы знаете, кто был самым богатым человеком наполеоновской Франции. А кто был самым "крутым" толстосумом времен Чингисхана? Александра Великого? Атиллы? Вот то-то и оно… Боги – хранители памяти – ценят не силу саму по себе. А деньги – это ведь просто удобный ее эквивалент. Нет! Они ценят талант. Не суть важно, в чем он проявляется: в создании гениальных стихов и полотен или в умении властвовать над себе подобными, второе даже величественнее и больше заслуживает божественного внимания. Конечно, не всем дано выйти в Атиллы или Тамерланы, но власть сладка и желанна на любом уровне.

Баранов, бесспорно, обладал качествами и талантом лидера; именно лидера, а не просто руководителя. Второе во многом зависит от опыта, но первое дается от природы. Или не дается. Можно научиться ремеслу руководства, но научиться лидировать нельзя. Из людей с такими способностями и характером получаются лучшие капитаны в игровых командных видах спорта.

…Лет тридцать тому назад наша страна переживала настоящую хоккейную лихорадку. Популярность этой игры была беспрецедентна, и навряд ли когда-либо интерес к спорту вообще и хоккею в частности поднимется в России на такую высоту. Не только встречи наших команд с канадскими профессионалами или репортажи с мировых первенств, но даже игры внутреннего чемпионата собирали у телеэкранов совершенно немыслимые по нынешним временам массы народа. В часы вечерних трансляций финалов мировых чемпионатов, участниками которых наши хоккеисты стабильно становились, жизнь городов буквально замирала, улицы пустели… Девяностолетние старички и старушки оживленно обсуждали тонкости силовых приемов в исполнении Александра Рагулина, почтенные матери семейств до хрипа спорили о преимуществах дриблинга Якушева над дриблингом Мальцева, а фамилии Чернышев, Тарасов, а позднее – Тихонов знали мальчики и девочки детсадовского возраста. В то время на исключительно сильном и ярком фоне многих выдающихся российских хоккеистов особенно блистала легендарная армейская тройка: Михайлов – Петров – Харламов. И хотя мозговым центром тройки, организатором всех ее неотразимых атак был Владимир Петров, а слава Валерия Харламова вообще не имела себе равных не только у нас, но и в Канаде – его называли лучшим нападающим "всех времен и народов", – тройка все же называлась Михайловской. Борис Михайлов на протяжении всей своей спортивной карьеры оставался несменяемым капитаном грозного ЦСКА и национальной сборной; единственный из всех своих товарищей он мог на равных говорить и даже спорить с тренерами команды.

Виктор Баранов, родившийся в 1960 году, прекрасно помнил ту могучую сборную семидесятых, он тоже прошел через повальное увлечение хоккеем и даже играл за дворовую команду в безумно популярном тогда, а теперь напрочь забытом детском всесоюзном турнире "Золотая шайба". Вите было тринадцать лет, товарищи по команде единогласно избрали его капитаном, чем он очень гордился. И совсем неважно, что их "ледовая дружина" тогда не дошла хотя бы до общегородского уровня… Интересно то, что на площадке кличка Виктора была именно Михайлов. Он даже внешне был немного похож на прославленного нападающего, а сейчас, к сорока годам, сходство усилилось. Виктор никому не говорил об этом, но втайне такое сходство было ему приятно. Сходными были и характеры…

Главным талантом Виктора Владимировича Баранова была снайперская способность подобрать нужных людей, составить из них единое целое, команду, дать этой команде четкую, понятную каждому "игроку" цель. А выбирая средства, Баранов не стеснялся никогда и не брезговал ничем, напоминая опять же капитана, но уже не спортивной команды, а пиратского брига. Эта аналогия была тем более верна, что "Веселый Роджер" реял над барановским бизнесом изначально, с того самого дня, когда он впервые продал партию "левой" водки известного всей стране славоярского завода "Родник" на полуостров Таймыр. Прибыль от первой "операции" зашкалила за пятьсот процентов; деньги сразу же (по заветам предка-купца) были пущены в оборот. Хватило и на то, чтобы заплатить "отступные" Федору Прасолову по кличке Домовой, одному из главарей славоярской мафии, с той поры и поныне – главной криминальной барановской "крыше". И понеслось…

…Виктор проводил своего заместителя до двери кабинета, достал из ящика стола пачку Camel, настоящих американских сигарет, а не дешевой турецко-польской подделки, прикурил, крутанув колесико тяжелой позолоченной зажигалки "Ronson", и подошел к окну. За окном уже давно моросил занудный ноябрьский дождь.

"Жаворонок", он любил вставать рано, в эти часы был наиболее свеж и работоспособен, поэтому трудовой день для него и его подчиненных начинался в восемь утра. Год стремительно катился к закату, еще толком не рассвело, и, поглядев из окна во двор особняка, он сперва ничего не увидел. Затем, как на проявляющейся фотографии, проступила кленовая ветка, припавшая к окну; потом начало белой бетонированной дорожки, ведущей к огромной клумбе внутреннего дворика. На клумбе еще можно было заметить последние осенние астры и хризантемы, самые любимые цветы Виктора, уже прихваченные ноябрьскими заморозками. Небо за окном стало уже не ночным, а белесоватым, утренним… Баранов взглянул на часы. От законных, легальных и скучноватых дел, которым он посвятил получасовую беседу со своим замом Василием Петровичем, настала пора перейти к делам другого рода, спуститься к подводной части айсберга. Баранов про себя усмехнулся этому избитому сравнению, жадно затянулся несколько раз, вернулся к столу и снова глянул на Rollex.

Глава 4

Человек, которого ждал Виктор Баранов, был в отличие от хозяина кабинета типичной "совой". Причем "совой" в достаточной степени дикой: Геннадий Епифанов преспокойно мог проигнорировать барановскую просьбу о встрече в девять утра и заявиться в полдень, когда хорошо выспится. Или не прийти вообще. Бывали прецеденты… Но нет, мелодично пискнул селектор, и голос секретарши Анны Антоновны профессионально четко и бесстрастно доложил:

– К вам Геннадий Артурович.

– Пусть войдет, а вас попрошу организовать две чашки кофе. Мне, как обычно, с лимоном. Если вас это не затруднит…

Виктор Владимирович не одобрял манеры многих "новых русских" обзаводиться секретаршами с внешностью топ-моделей и куриными мозгами. Он свято придерживался принципа: "Не… где работаешь", а ни на что иное подобные "Барби"-цыпочки не годились по определению, разве хвастаться их внешними данными – как баре в свое время породистыми борзыми. Сорокапятилетняя Анна Антоновна работала у него шестой год, на секс-бомбу никак не походила, зато в совершенстве знала три иностранных языка, делопроизводство и прикладные компьютерные программы; кроме того, отличалась честностью и преданностью хозяину, возможно, даже была немного, чисто платонически, влюблена в своего шефа. Баранов спокойно посвящал ее во многие, хотя, конечна, не все "секреты фирмы" и не стеснялся иногда советоваться со своей секретаршей, особенно когда дело касалось первого впечатления, произведенного на него новым человеком. Их оценки совпадали на удивление часто… Словом, Анна Антоновна была важным и на своем месте с трудом заменимым "игроком" его дружной команды.

А вот Геннадий Епифанов, будучи не просто важным, а наиважнейшим и совершенно незаменимым, к великому сожалению Виктора, "игроком" барановской команды считаться никак не мог. Высокий, худощавый, выглядящий немного старше своих сорока пяти лет, он вяловатым, расслабленным шагом зашел в кабинет, захлопнул дверь и, не здороваясь, поинтересовался:

– Что-нибудь градусосодержащее в твоем подстольном барчике водится? Учти, эту бурду, – он небрежным жестом указал на подносик с двумя чашками горячего ароматного "Сантоса", – можешь пить сам. Мой организм требует поправки после вчерашнего неумеренного потребления алкоголя. Кстати, только так и никак иначе его потребляют умные люди.

Действительно, белки его карих, глубоко посаженных глаз были покрасневшими. Длинное породистое лицо с выступающей нижней челюстью выглядело несвежим, помятым. И небрит к тому же.

Виктор тяжело вздохнул:

– Здравствуй, Гена. Неужели ты не мог не надраться вечером? Я же предупредил: будет важный разговор, для тебя есть работа! Ясно же по телефону вчера сказано было! Почему…

– Вот потому самому! – прервал его Епифанов. – Чтобы ты, дружок, не забывал, что, хоть я числюсь работающим в твоей долбаной конторе и даже имею с того еще более долбаные бабки, подчиняться тебе – это уж увольте! Тон мне твой не пон-дра-вил-ся. Шибко приказным при-ме-ре-щил-ся. Скажи спасибо, что я вообще пришел. Я тебе нужен, ты мне – нет, а хлеб за брюхом не гоняется.

Он поглядел на Виктора с видом кота, безмятежной походочкой выходящего из курятника и не желающего помнить, что к усам прилипли перышки. Епифанов сказал святую правду: этот человек не подчинялся никому и был по природе именно киплинговским котом, который гуляет сам по себе и ходит где вздумается. Основой его характера являлась легкость. Геннадий легко радовался и легко расстраивался, смеялся и грустил, зажигался и остывал. Он легко и охотно лез в драку и так же легко мирился, за один день мог смертельно разлаяться с приятелем, чтобы к вечеру поклясться ему же в вечной дружбе, а наутро следующего дня разлаяться сызнова. Как-то раз доведенный им почти до отчаяния, Баранов сказал: "Тебе легче помереть, чем сдержаться!" На что получил в ответ презрительное: "Я не из купчишек, как некоторые! Я потомственный российский дворянин и сдерживаться буду, когда меня прихватит понос на губернаторском приеме, да и то потому, что штаны запачкать жалко!" К жизни Епифанов относился как к увлекательной, хотя излишне жестокой игре, в которой главное – отнюдь не выигрыш. Он-то был начисто лишен честолюбия и считал его пещерным атавизмом. Люди подобного склада характера могут проявлять фантастическую работоспособность, однако лишь если и пока их работа им интересна. В противном же случае… К тому же он был законченным, убежденным мизантропом и вполне серьезно утверждал, что в творении божием его устраивает все, кроме венца этого самого творения. "Я, – говаривал Епифанов после пятой-шестой стопочки любимой "Лимонной", – терпеть ненавижу человечество, хоть лояльно отношусь к отдельным его представителям, к самому себе в первую очередь!" И это тоже было святой правдой.

Баранов около пяти лет назад буквально вытащил Геннадия из болота, в которое старший инженер Епифанов провалился вместе со всем в недалеком прошлом могучим производственным объединением "Изумруд". Привычная работа "на войну" стала в условиях нашего радостно-идиотического братания с кем ни попадя малоактуальной и вовсе не доходной, а клепать конверсионные кастрюли с вертикальным взлетом еще предстояло научиться. Уникальный коллектив штучных специалистов распадался и разбегался… Случайно познакомившись с Епифановым, Виктор своим натренированным чутьем унюхал: этот человек может пригодиться в команде. И пригодился. Еще как.

Назад Дальше