Книгу осетинского писателя Владимира Царукаева отличает искренняя любовь к детям, умение проникнуть в духовный мир маленьких героев.
Первая повесть - "Я вернусь на рассвете", - давшая название книге, посвящена суровым дням Великой Отечественной войны. В центре повести - храбрый осетинский мальчуган Шауха́л, помогающий партизанам.
Повесть "Каменный топор" знакомит юного читателя с его современниками - школьниками из Северной Осетии. Автор рассказывает о том, как сирота Ахбо́л, сын погибшего в бою с гитлеровцами героя, выдерживает нелегкую борьбу за "справедливость" с коварным и злым Гала́у и побеждает в ней.
Содержание:
Я вернусь на рассвете 1
Каменный топор 6
Подарок старого Гайто 7
И славу можно похитить 8
В хижине новый человек 10
Змея 12
А ещё "командир"!.. 13
Мечты сбываются 14
Примечания 15
Владимир Ибрагимович Царукаев
Я вернусь на рассвете
Я вернусь на рассвете
1
Жаркий, солнечный день.
Шауха́л с соседскими ребятишками играет на берегу реки. Игра у них очень забавная: Шаухал зажимает в кулаке палочки - несколько маленьких и одну побольше. Тот, кто вытянет большую, должен нырять, чтобы достать со дна камень. Если большая палочка окажется последней, нырять придётся самому Шаухалу.
"А я дольше тебя под водой продержусь!" - хвалится Габула́.
Шаухал знает, что Габула хороший пловец и долго может пробыть под водой. С ним трудно тягаться. И всё же принимает вызов Габулы.
Вот они уже заплыли на глубокое место. Раз, два, три!.. Нырнули!
Шаухал погружается всё глубже и глубже. Вода здесь холоднее, чем на поверхности реки. Холодно и неприятно. Но нужно терпеть…
Наконец - дно. Шаухал отталкивается и ловко всплывает на поверхность.
Что это случилось? Ребята, схватив одежду, мчатся прочь от реки.
"Эй, Габула! - кричит Шаухал. - Я дольше тебя пробыл в воде! Куда ты убегаешь?"
Никто даже не оглянулся. Шаухал вздрогнул: перед ним стоял отец; его и испугались ребята.
Но отец совсем не сердитый. Он стоит и улыбается. И смотрит чуть насмешливо, но ласково. Шаухал даже не помнит, когда отец смотрел на него такими глазами.
"Идём домой, - говорит негромко отец, - мать ждёт".
И они идут.
Идут какой-то неведомой дорогой. Вокруг незнакомые места. Лес. Поляна, разукрашенная белыми цветами…
Рванул ветер, сорвал с головы отца войлочную шляпу. Отец бросился за ней, но напрасно: шляпу подняло вверх.
"Сейчас я её достану!" - кричит Шаухал и, превратившись в птицу, взмывает в небо. Отец теперь кажется маленьким. Он стоит неподвижно и, подняв голову, смотрит на кружащегося в воздухе сына.
И вдруг в мгновение всё исчезло. Нет отца. Нет цветущей поляны.
…Шаухал открыл глаза и почувствовал, что дрожит от холода. Одеяло сползло, а в комнате сквозняк.
Жаль, что такой хороший сон внезапно прервался.
Шаухал набросил на себя одеяло и снова закрыл глаза, надеясь опять увидеть отца. Но, увы, сон не возвращался. В голове вновь всё та же мысль: "Нет у меня отца. Отец убит. И никогда его не будет рядом со мной".
Там у матери, у Дзыцца́, под подушкой в ворохе отцовских писем хранится извещение о его смерти.
Дзыцца лежит неподвижно. Сердце Шаухала кольнула тревожная мысль: "Вдруг она умерла?" Он вскочил и босиком подбежал к постели матери, наклонился, прислушался - дышит или нет?
Мать дышала. Но дышала еле слышно. И казалось, что вот-вот она вздохнёт последний раз и навеки замолкнет. Болезнь совсем иссушила её, лицо бледное, глаза ввалились…
Мать прошептала:
- Ты что не спишь, сынок? Проснулся?
Шаухалу стало жалко мать. Хотелось сказать ей что-то хорошее, утешить и хоть на минуту облегчить её страдания.
На глаза матери навернулись слёзы: видно, поняла, о чём думает сын.
Между тем в комнатушке становилось всё светлее, а в окне чётко обозначились оголённые ветви яблони. Доносились голоса немцев.
Значит, начался день. В этот день, как и в любой другой, будут, наверно, огорчения и радости. Правда, теперь радостей ожидать трудно. Сейчас страшное время. Рядом, в селении, - ненавистные враги, фашисты. Они веселы. Им доставляет удовольствие топтать чужую землю, жить в чужих домах, есть чужой хлеб и мучить людей.
Шаухал оделся, взял с печи небольшой пучок соломы, настелил её в арчиты . Носки давно уже порвались. Чтобы не вылезали пальцы, пришлось подвернуть носки под ступню.
Рваная телогрейка, широченные брюки, старая шапка… Надев этот наряд, Шаухал стал выглядеть старше.
- Иди, моё солнце… Только будь осторожен. Обходи стороной солдат, слышишь? - наказывала мать.
Шаухал должен был пробраться к тёте Рацца́, сестре матери. Об этом договорились ещё с вечера.
- Старайся, чтобы тебя никто не заметил…
- Хорошо, мама. Я быстро-быстро сбегаю.
В глазах матери нарастала тревога.
- Скажи тёте, сынок, что мне стало хуже. Пусть как-нибудь постарается и придёт.
Шаухал положил на табуретку возле кровати матери ломоть чурека:
- Поешь, мама… И не беспокойся за меня.
Мать ничего не ответила. Шаухал знал, что этот чурек так и останется нетронутым до его прихода.
"Скорее нужно привести тётю Рацца!" - подумал он.
На мощёной улице селения - суматоха. Улица загромождена чёрными и зелёными машинами. Рыча, проползают танки, оставляя шрамы на и без того разрыхлённой дороге.
До войны на этой улице редко можно было увидеть больше двух автомашин. Улица была тихой…
Около домов толпятся немцы - офицеры в высоких фуражках и солдаты в длинных шинелях. Проходить мимо фашистов опасно.
Шаухал перелез через плетень и пошёл огородами, а потом вдоль берега реки.
Он и до войны ходил этим путём, потому что здесь не было злых собак. Кроме того, это дорога к тёте или на мельницу, куда носили зерно. А теперь зерна-то и нет. Так что, если бы и не сожгли мельницу, мельник всё равно бы слонялся без работы.
По берегу Урсдо́на Шаухал добрался до середины села. Оглянулся. За рекой лентами протянулись окопы. Из них виднелись каски немецких солдат. Пулемёты направлены в сторону леса. Шаухал знает, что там, в лесу, - наши. Уже несколько раз они делали ночные вылазки, нападали на село. Кругом поднималась страшная трескотня. Приходилось с матерью прятаться в подвале. А по утрам немцы с мрачным видом подбирали трупы убитых.
Шаухал смотрел на лес и думал: "Наверно, партизаны видят меня в бинокли. Смотрят на меня и догадываются, с каким нетерпением я их жду. Конечно, они обязательно придут и освободят село. Только бы скорее! И опять будет хорошая жизнь, как до войны…"
Ббб-у-ум! - загрохотало где-то совсем близко.
Со страху Шаухал упал на землю, притаился. Через несколько минут осторожно поднял голову. На том берегу реки мчится легковая машина. С ходу - прямо в реку. И снова: б-у-ум! Брызги во все стороны! Вода взметнулась к небу!
Из машины выпрыгнули трое немцев. Кое-как выбрались из воды и спрятались за домом, стоявшим на самом берегу. Они что-то обсуждали, показывая пальцем на застрявшую посредине реки машину. Потом вынули бинокли и направили их в сторону леса. По ним оттуда бил миномёт.
Из переулка с шумом выкатила бричка. В бричке сидел старик и покрикивал на лошадей.
Вот он увидел фашистов, хотел повернуть обратно, натянул вожжи… Но уже поздно. Бричка продолжает катиться вперёд.
Немцы подбежали к старику, что-то кричат и всё показывают на застрявшую в реке машину.
Вновь взрыв. О крышу машины забарабанила галька. Немецкий офицер трясёт старика за плечи:
- Машин! Машин! Спасайт!
Бедный старик притворяется, что не понимает. Но, увидев под носом пистолет, машет рукой:
- Была не была!
И направил бричку в ледяную воду. С великим трудом ему удалось прикрепить цепь к оси брички, а кольцо забросить на крюк рядом с фарами.
- Нуа-а! - кричит старик на лошадей. - Эх, зарезал бы вас на поминки этих господ…
Конечно, последнюю фразу он бормочет по-осетински. Немцы не простили бы такого оскорбления.
Лошади рванули бричку, прошли несколько шагов и остановились.
- Нуа-а! Нуа! - кричит старик, хлещет лошадей кнутом, а они ни с места. Не под силу, видно, такой груз…
Старик обернулся, умоляюще посмотрел на немцев. А они грозят пистолетами.
Опять заработал кнут. Лошади по-прежнему стоят - ни взад, ни вперёд. Старик снял сапоги, засучил выше колен ватные брюки и полез в воду.
Даже Шаухалу стало холодно, когда он увидел это. Ведь вода-то ледяная! Она обжигает как огонь. И вдруг Шаухал слышит над головой крик:
- Эй, малтшик! Айда туда!
Офицер смотрит прямо на него и указывает пистолетом на старика.
Что же делать? Придётся подчиниться. Иначе убьёт.
Шаухал вошёл в воду прямо в арчитах. Взял лошадей за уздцы. Потянул. И лошади пошли. Еле-еле, но всё-таки пошли.
Снаряды рвались один за другим. Осколки летели во все стороны. А мальчишка и старик словно не замечали их. Лишь бы скорее вытянуть эту проклятую машину да уйти отсюда живыми…
Машину из воды вытащили. Возчик присел на корточки и стал растирать окоченевшие синие ноги.
И у Шаухала ноги ныли от боли, но сейчас не до ног. Немцы занялись машиной, и, пока не поздно, надо бежать. Дом тёти Рацца отсюда уже недалеко.
Шаухал юркнул в переулок и помчался так быстро, как ещё никогда не бегал.
* * *
Вот наконец знакомый двор. Под яблонями - три грузовика. Кузова накрыты брезентом. Наверно, в них снаряды. Кругом валяются железные бочки из-под бензина.
Немецкий солдат топором рубит под корень яблоню. Ударит раз, поплюёт на ладонь и снова размахнётся. Вот он заметил Шаухала, распрямился, вгляделся и пробурчал что-то непонятное. А тот, как зверёк, проскользнул мимо немца и скрылся за дверью. Поднялся по лестнице наверх и прямо нос к носу столкнулся с тётей.
- Ах, светлый очаг мой, ах, солнце моё! - ужаснулась тётя Рацца. - Да на тебе лица нет!
Около горячей печки Шаухал снял свои промёрзшие арчиты и мокрые брюки. И вдруг на правой ноге, повыше колена, увидел кровь.
- О, горе мне! Что с тобой? - воскликнула тётя.
- Это… когда я шёл сюда… - Шаухал рассказал о случае с машиной. Он сам только сейчас догадался, что его ранило небольшим осколком. От холода он даже не почувствовал боли.
- Мама очень больна, - закончил он, - ей ещё хуже.
- Надо её забрать сюда, - ответила Рацца, перевязывая раненую ногу куском белого ситца. - Эти проклятые немцы отняли у нас очаги. Ютимся в жалких клетушках…
Дом тёти заняли гитлеровцы. Оставили ей лишь небольшую каморку, а остальную часть дома отгородили шкафами. Бывшим хозяевам запрещено было туда и нос показывать.
У тёти чудом сохранилось немного муки, картошки и фасоли. Всё это в узелочках и мешочках рассовано по углам и под кроватью. Кое-что развешано по стенам. От этого в комнатушке ещё теснее - повернуться негде.
Пока сушилась одежда, Рацца велела Шаухалу лечь в постель рядом с её восьмилетним сыном.
- Очень болит? - сочувственно спрашивал малыш.
Рана болела сильно, но Шаухал не показывал виду, терпел и не стонал.
2
Давно в маленькой комнатке, где жил Шаухал с матерью, не было так шумно и тепло.
Тётя Рацца растопила печь. Больной стало легче после прихода сестры.
Ах, что бы с ними было, если бы не добрая Рацца! Вот уже в который раз она приходит в трудную минуту, и жизнь становится терпимее. И всегда принесёт с собой что-нибудь съестное. Развяжет узел своего большого клетчатого платка и выложит на стол какой-нибудь пирог: либо олиба́х - с сыром, либо картофджи́н - с картошкой, либо насджи́н - с тыквой. Сегодня она принесла олибах. Может быть, он придётся по вкусу больной.
Мать тоже умеет печь вкусные пироги. Вот выздоровеет и обязательно испечёт. Шаухал твёрдо решил, что после выздоровления мать будет сидеть дома, а хозяйством займётся он сам. Ему уже тринадцать лет, вполне взрослый. Он сам и двор уберёт, и за водой сходит, и дров припасёт…
В комнатке тепло. Скоро сварится похлёбка с мясом. Давно не вдыхали они такого вкусного запаха. Даже нос щекочет.
И настроение хорошее. Мать тоже повеселела. Она уже не лежит, а сидит в постели, накрыв плечи платком.
А Рацца рассказывает, что творится в селе. Шаухал вслушивается в тревожные рассказы тёти.
Оказывается, немцы каждый день устраивают облавы, ищут партизан, уводят скот, отбирают всё, что им только понравится. И нашлись на селе предатели, которые помогают им в этом грязном деле.
Как много скота и всякого другого добра увезено в эту проклятую фашистскую Германию! А ведь сначала обещали, что местным жителям ничто не грозит. Всё это враки! Недавно пригнали группу пленных и заперли их в школе. Из школы слышатся стоны и плач. Пищу им запрещают приносить. Живут там в грязи, во вшах… Бедные люди!
Одна женщина бросила им в форточку чурек. За это немцы так её избили, что она чуть не умерла. С тех пор к школе люди не решаются подходить. Солдаты-охранники смотрят как звери. Им убить человека ничего не стоит.
"Наверно, и в нашем четвёртом классе маются эти люди, - думает Шаухал. - Может быть, кто-то уже увидел на парте вырезанное перочинным ножиком слово "Шаухал" и говорит про себя: "Хорошо этому Шаухалу - он на воле".
Судьба арестованных не даёт покоя Шаухалу. Даже о ране забыл. И всё возмущается: как могут фашисты так издеваться над людьми? Как можно школу, построенную для ребят села Керме́н, превратить в страшную тюрьму? Неужто отныне уже никогда не удастся даже заглянуть в школьные окна?
Мать плачет, а Рацца с негодованием всё рассказывает о бесчинствах фашистов.
- Сын Кубади́ Кубайтиева с немцами якшается… - сообщает она.
Шаухал вспомнил, что однажды учитель Темир водил их на экскурсию к развалинам поместья Кубайтиевых. Когда-то они были большими богачами. Им принадлежали огромные стада овец и много земли. Их называли князьями.
Советская власть отобрала эти богатства. А княжеские хоромы разрушил народ.
Вспомнил Шаухал и такой случай. Однажды они с Габулой лазили по развалинам дома Кубайтиевых. И случайно в фундаменте нашли горшок с монетами. Потом на нихасе старики с интересом рассматривали эти монеты и рассказывали много историй о Кубайтиевых и о других князьях.
А сейчас отпрыск этих самых Кубайтиевых, который много лет назад сбежал за границу, вернулся в Осетию, чтобы, как он сам сказал, "отомстить за обиды предков и вернуть старые обычаи". Всем ясно, что это значит. Возьмёт он теперь за горло жителей Кермен-Синдзикау и Кора-Урсдона.
- Разве ты не видел, Шаухал, чернобородого человека в форме полицая? Это и есть Махама́т Кубайтиев, сын Кубади.
Тётя рассказывает, что у этого самого Махамата есть списки коммунистов и комсомольцев. Ожидается над ними расправа. Только не сразу их поймаешь. Они же скрываются.
- А откуда эти списки у него? - спросила мать.
- Мне даже не верится, - тихо ответила тётя, - по женщины с нашей улицы рассказывали, что всех выдал Хаммирза́. Кто бы мог подумать, а? Считали его хорошим парнем… Говорят, в первый день после прихода немцев его задержали патрули на улице. Они думали, что Хаммирза - партизан, и хотели его убить. А Хаммирза начал кричать: "Партизан капут! Партизан капут!" Мол, сам хочу убивать партизан. Ну, вот… так и подружился с фашистами. Теперь его старостой назначили. Разъезжает на коне с немецким автоматом. Сейчас ищет случая расправиться с учителем Темиром.
Сварилась похлёбка, изжарились чуреки.
Ели молча. Каждый думал о большом горе, которое обрушила на людей война. Думал об этом и Шаухал. Но думал он ещё и о том, что вечно так продолжаться не может, что совсем рядом, за рекой, в лесу, находятся наши люди, партизаны. Они наверняка придут и отомстят за всё. Они накажут предателей Кубайтиевых и Хаммирзу, и распахнутся ещё для ребят двери школы…
Лёд на окнах совсем растаял. С подоконников капала вода.
Когда тётя Рацца уходила, она сказала матери:
- Дзыцца, не пускай Шаухала понапрасну на улицу. Сейчас времена плохие. Мы все на волоске от смерти…
3
Ночью внезапно затрещали автоматы. Шаухалу казалось, что стреляют где-то недалеко.
Но пальба прекратилась так же внезапно, как и началась. И уже до рассвета было тихо.
Мать и Шаухал не спали. На сердце у обоих было тревожно. Что могла означать эта перестрелка?
"Хорошо бы пройти по улице и узнать, что случилось, - думал Шаухал. - Ведь на самом же деле кто-то стрелял рядом! Но кто? Немцы? Может быть, пленных вели мимо дома? Нет. Шоссе от дома далеко. А может быть, это просто так показалось, что стреляют близко? А на самом деле стреляли где-нибудь на краю села. Ночью тихо, и звуки слышнее…"
С рассветом стало спокойнее на душе. Скоро опять придёт тётя Рацца. Шаухал уже не думал о ночной суматохе. Мать задремала, и он тихо вышел из комнаты и вскарабкался на сеновал, чтобы положить сухого сена в арчиты. Шаухал уже начал снимать их с ног, как вдруг увидел в тёмном углу человека.