Печальное прощание с бабушкой
Я полеживал в тепленькой постели, ленясь вставать, и старался думать о всяческих приятных вещах. Вдруг калитка начала сотрясаться от сильных ударов, как барабан взбесившегося музыканта.
- Кто там? - крикнул я, высунув голову из-под одеяла.
- Открывай, дружище. Это я - Закир, - донесся знакомый голос. Признаться, нет у меня на свете друга более верного, чем Закир. Во всех случаях жизни бывал он рядом со мной, умел прощать многое. Даже шмякну, бывало, по несдержанности его по лбу, а он тут же участливо спрашивает, не отбил ли я себе руку?
Я выскочил из постели и устремился к калитке.
- Дома никого нет? - был первый вопрос Закира.
- Нет. Девчонки в школе, родители - на работе.
- А ты сам?
- Сам? Как видишь, дома. Болею.
- Это хорошо, дружище, что болеешь. Если можешь, поболей еще денька три-четыре.
- Это почему же?
- Дружище, к нам прислали нового парикмахера. Он велел мне пойти позвать тебя…
- Новый парикмахер? - вскричал я, бросаясь в дверь.
Все оказалось верно. У нашей парикмахерской сидел незнакомый человек. На коленях он держал небольшой чемоданчик, один угол которого, верно, прогрызли мыши. Человек мурлыкал себе под нос песенку про красавицу Лайло.
- Ассалому алейкум, - поздоровался я с ним со всей возможной вежливостью.
- Это вы и есть Хашимджан? - спросил незнакомец, не отвечая на мое приветствие.
- Так точно.
- В таком случае я попросил бы вас открыть дверь.
- Слушаюсь.
Новый парикмахер вошел в помещение, засунув руки в карманы, стал ходить туда-сюда, заглядывая в каждый угол. При этом он продолжал насвистывать свою песенку: "О Лайло, Лайло, моя незабвенная".
- Так вот, дорогой мой молодой человек, - сказал он, перестав, наконец, свистеть. - Для начала снимите эту безобразную вывеску над дверью. Кто это такой вообще ваш Уста Акрам? Кто позволил назвать его именем целое государственное учреждение?!
- Это был мой учитель. Вот!
- А у вас есть специальное разрешение на то, чтобы назвать парикмахерскую его именем?
- Нет.
- Тогда немедленно снимите эту штуку.
- Не сниму, - сказал я тихо. У меня вдруг отчего-то запершило в горле и я чуть не заплакал.
Новый парикмахер был такой длинный, что в лестнице не нуждался: он протянул руку, легко отодрал вывеску и зашвырнул ее на крышу соседнего магазина. Затем вернулся обратно, остановился напротив прейскуранта:
- А эт-то что еще за чепуха?!
Я хотел ответить, но голос мне никак не повиновался. У меня прыгали губы, першило в горле, щипало в глазах и я не мог вымолвить ни словечка.
Новый парикмахер побросал все инструменты моего Уста бувы в картонную коробку, валявшуюся в углу, глубоко засунул руки в карманы брюк, откашлялся (я подумал было, что опять засвистит свое "О моя любимая Лайло") и заговорил. Тихо так и внушительно. Он сказал, что его сюда направило управление районными парикмахерскими, что я лично должен, не откладывая на завтра, явиться туда же, отчитаться, а потом, если хочу и дальше работать парикмахером, - пройти соответствующую комиссию.
- А теперь прошу исчезнуть отсюда, - подытожил он свою речь.
Я взял картонный ящик с инструментами своего мастера и понурив голову направился к выходу.
- Надеюсь, что вы не дадите скучать по себе, будете хоть изредка навещать нас, грешных, - сказал новый парикмахер, ехидно улыбаясь.
- Вы сами, сами вы… - начал я, но так и не смог ничего выговорить; прижав к груди картонный ящик, выбежал на улицу. До дома домчался за какие-то секунды. Потом весь день лежал в темной комнате, уткнувшись лицом в подушку, не знаю, почему: то ли боялся расплакаться, то ли от злости…
Проснулся, когда сестренка Донохон пощекотала мне пятку. Лениво потирая глаза, вышел во двор. Там, на сури, сидели моя дорогая бабушка, папа и еще какой-то незнакомый человек. Я пристально поглядел на него и попятился назад - это был наш участковый. Ну, сказал я себе, дальше, видно, дела пойдут еще хуже. Дело ясное: меня решили арестовать. Не-ет, меня не проведешь. Сейчас вот испарюсь. Пойду как будто умываться, а там выскочу в сад, выкопаю из земли дорогую мою Волшебную шапку, которую еле-еле выпросил обратно у Акрама, - а там ищи в поле ветра! Просчитались, мои дорогие: Хашимджан вам не какой-нибудь пустоголовый олух. Его так запросто за решетку не упрячешь!
- Хашимджан, что же ты не поздороваешься с гостем? - окликнул меня папа.
- Сейчас, папочка, только умоюсь.
- Иди вначале поздоровайся, невежа!
В этот миг участковый вскочил с места и, вытянув перед собой обе руки, направился ко мне.
- О-о, Хашимджан, как ты вырос, братец!
- Уж росту бог для него не пожалел, - тут же вставила бабушка. - Только дал он это ему вместе ума.
- Настоящий джигит таким и должен быть, высоким, - сказал участковый, пожимая мне руку. А я в это время лихорадочно думал: "Бежать или не бежать?"
С виду товарищ милиционер вроде бы настроен доброжелательно, решил я. (Впрочем, из какой-то книжки я знал, что преступники не имеют права называть их иначе, как "гражданином"). Надо посмотреть, что произойдет дальше, а смыться - всегда успеется.
Я присел на краешек сури. Папа и дядя… то есть гражданин участковый быстренько так, чтобы я не заметил, переглянулись.
- Да раскрой же рот, Кузы, или ты и собственного ребенка стесняешься?! - взорвалась вдруг бабушка.
Бедный мой папа! Совсем говорить не умеет - просто удивительно! Он вроде бы родился только работать, а я - языком чесать.
Папа откашлялся, сел поудобнее, потом снял тюбетейку, ударил ею о ладонь левой руки и, словно не зная, что делать дальше, надел на голову.
- Ну так вот, сынок… Чаю хочешь?
- Нет, не хочется что-то.
- Вот так, сынок, ты ведь знаешь, кем я мечтал стать, когда был молодым. Я ведь тебе рассказывал.
- Вы мечтали стать милиционером.
- А почему меня не приняли в милицию, ты помнишь?
- Потому что вы были глухим.
- Не глухим, а просто плоховато слышал. А сейчас, сам знаешь, этот недуг как-то сам собой прошел. Ну так вот, ты помнишь, почему я мечтал стать милиционером?
- Потому что один милиционер спас вас от смерти, а сам умер.
- Не умер, а погиб. Погиб смертью храбрых, - вставил со стороны участковый.
- Чей портрет висит у нас дома на самом почетном месте? - продолжал допрос папа.
- Портрет покойного капитана Акрамова, - продолжал я отвечать без запинки.
На лбу папы заискрились мелкие капельки пота. Он поискал в карманах носовой платок и, не найдя, хотел вытереть лоб уголком дастархана, но бабушка тотчас подала голос:
- Хоть ты и седеть начал, Кузы, а ведешь себя, как ребенок. Оставь дастархан в покое!
- Седеть-то я начал, - не сдался папа, хотя оставил дастархан в покое, - но каково втолковать что-нибудь в башку вашего Хашимджана, вы ведь не знаете!
- Ну, не так уж он глуп!
Начиналась обычная между отцом и бабушкой дискуссия: хороший я или плохой. Если папа говорит "плохой", бабушка твердит обратное, а если бабушка говорит "плохой", то папа утверждает, что я отличный малый. Словом, подобная ситуация многим знакома, даже рассказывать неинтересно…
Куда интереснее вспомнить случай, который случился с папой лет двадцать тому назад, когда меня еще и на свете не было. Поехал он однажды в город поздней осенью. Хотел продать весь виноград, чтобы выручить побольше денег, - тогда он смог бы жениться на моей маме. Пока папа распродал виноград, стемнело, а когда выбрался из города, то уже было совсем темно, хоть глаз выколи. И тут на него налетели грабители.
- Давай сюда деньги! - заорали они.
Папа в ответ так громко завопил, что, говорят, земля затряслась, как при землетрясении. А в этот момент невдалеке проезжал милиционер на велосипеде, вез на раме свою маленькую дочку. Главное, при нем и пистолета не было. Но, несмотря на все это, он соскочил с велосипеда, прибежал и бросился на грабителей. Папа здорово обрадовался неожиданной помощи, подхватил свой мешок с покупками и - ноги в руки, километров пятьдесят в час давал. Не знаю, то ли он испугался, что отберут у него денежки, то ли побоялся, что при драке могут порвать рубашку и за это влетит ему от бабушки по первое число. Не знаю, что он там думал, но деру дал… А через шесть дней увидел в газете фотографию в черной рамке и некролог. Поняв, что этот человет - тот милиционер, который спас его, он еще раз дико заорал и стал колотить себя по голове кулаками. Потом пришел в дом покойного и заявил, что это он виноват в смерти товарища Акрамова. Но разве можно было облегчить этим горе жены и дочки капитана?.. Тогда папа направился в отделение милиции, где служил Акрамов, рассказал все как было и попросил принять его к ним на службу. В тот день ничего определенного ему не ответили, но и не отказали. Вскоре папа прошел комиссию, которая его забраковала. Из-за уха.
- Пусть я плоховато слышу, но работать смогу, - настаивал папа.
- Нет, вылечите сначала ухо, а потом приходите, - посоветовал ему начальник милиции.
…Вдоволь поспорив с бабушкой, папа снова взялся за меня. Он разъяснил мне, наконец, что все уши прожужжал нашему участковому, прося взять меня в ученики, сделать из меня милиционера.
После папы заговорил участковый. Оказывается, недавно в городе открылась средняя школа, которая готовит молодых милиционеров. Оттуда прислали письмо с печатью, в котором просят подыскать и направить в школу достойного парня, вроде меня. Наш участковый не долго думал, сразу вспомнил обо мне. Написал в школу, какой я смелый, как помог разоблачить "муллу" - жулика Янгока-кары, поймать опасного преступника Султанова. Тогда пришел вызов от начальника той самой школы, в котором говорилось: "Срочно доставить к нам того самого Хашимджана Кузыева". Наш добрый участковый сразу же поехал на поле, к папе, показал ему вызов, сказал, что надо принимать решение. "Я-то согласен, - ответил отец. - Надо уговорить бабушку и маму Хашимджана. Приходите вечером, вместе это и сделаем".
Участковый пришел к нам, когда я спал, расстроенный встречей с новым парикмахером. Меня будить не стали. Все сели в кружок и обсудили мой вопрос. Бабушка заявила: "Я согласна с тем, чтобы мой внучек пошел в милицию, чтобы он успокоил дух того хорошего человека, который отдал сбою жизнь ради моего единственного сына. Но я бы хотела, если ему доведется повстречаться с бандитами, чтобы он лучше свистел в свисток или стрелял издали из пистолета". Сестренка Донохон потребовала: "Если мой брат Хашимджан станет милиционером, то пусть он посадит в тюрьму Артыка Разноцветные глаза, который дергает меня за косички и мешает слушать уроки". А Айшахон, конечно, все это решила использовать по-своему. Она сказала: "Ур-ра, когда мой брат-милиционер уснет, я стащу его свисток и целый день буду свистеть в него!" Короче говоря, все успели надеть милицейскую форму на своего любимого внука, сына и брата, успели даже похитить его свисток, но сам будущий милиционер ничего не знал обо всем этом…
- Вот такие дела, - заключил свою речь наш добрый участковый. - Все уже что-то решили, а как ты думаешь сам?
Вообще, здорово! Но я никак не пойму: во сне все это происходит или наяву? Что мне сейчас делать? Плакать или радоваться? Только что я был готов бежать куда глаза глядят, вновь пуститься в странствия. А теперь… Товба… Я должен стать милиционером! Что правда, то правда. Папа частенько говаривал, что в милиции работают отличные парни: смелые, отчаянные, умные. Что такие качества у меня есть, - это знают все. Но пусть, скажем, я пошел в милиционеры, а кто будет тогда парикмахером? Я же слово дал буве - никогда не бросать это благородное ремесло!.. Или можно будет найти выход: днем стричь да брить, а ночью милиционером служить?
- Ну чего молчишь, отвечай! - нетерпеливо сказал папа.
- А парикмахерская? Что с нею будет? - спросил я, вспомнив того надутого типа.
- Для доброго джигита семьдесят профессий мало иметь, - веско ответил товарищ участковый. - Цирюльничать можно и там. Милиционер всегда должен быть аккуратен…
- Ах, вот как! Когда поедем? - сразу перешел я к делу.
- Значит, ты согласен? - взволнованно вскинулся товарищ участковый.
Не менее взволнованно ждали, оказывается, моего ответа и все остальные. Вы только посмотрите, этот человек еще спрашивает, согласен ли я! Да вспомните, когда задумывался Хашимджан, выбирая себе новую профессию?! Никогда.
Я встал по стойке "смирно", поднес руку к виску и отчеканил:
- Полковник Хашимджан Кузыев готов выполнять ваши приказы!
Все, конечно, засмеялись. И от души притом. Потом подоспел плов, после него уничтожили огромнейший полосатый арбуз, в общем, короче, сидели за дастарханом до тех пор, пока не допили даже остывший чай. Условившись, что отправляемся завтра в девять ноль-ноль, товарищ участковый откланялся.
Вы б зидели, как крутились вокруг меня в тот вечер мои домашние! Такими заботливыми стали, прямо не говорите. Сестренка Айшахон кинулась стирать мои носки, Донохон гладила брюки, мама пекла сдобные лепешки, а папа пошел к колхозному кассиру за деньгами. Ну, а бабушка не отходила от меня ни на шаг. Когда же я наконец лег, сидела у моего изголовья до полуночи, гладила мои волосы, то и дело целовала в лоб.
- Об-бо, мой непутевый мальчишка, значит, опять ты покинешь нас? - говорила она чуть не плача.
- Покину, бабушка, - вздыхал я.
- Пиши мне почаще.
- Буду писать, бабушка.
- Не шатайся по улицам в неурочный час.
- Не буду шататься, бабушка.
- Учись прилежно, чтоб стать человеком.
- Буду стараться, бабушка.
- Не путайся там с негодными мальчишками.
- Не буду путаться, бабушка.
- Если старшие что поручат, не отказывайся. Постарайся выполнить.
- Постараюсь, бабушка.
- Если рубаха загрязнится, постирай с вечера - к утру высохнет. Не ходи грязнулей.
- Хорошо, бабушка.
- В еде себе не отказывай. Кушай побольше. Слава богу, отец твой неплохо зарабатывает, будем почаще слать тебе деньги.
- Присылайте почаще, бабушка. Но не забывайте и фруктовые посылочки слать.
- Еще бы, сыночек, мы ради вас и живем, ради детей. Главное, чтоб смерть не пришла… - И бабушка вдруг заплакала.
Я выскочил из постели, принялся успокаивать ее. Но не тут-то было. Слезы лились и лились, видно, немало их накопилось…
- Нет, вы не умрете, бувиджан, никогда не умрете! - Я обнял свою дорогую бабушку и начал целовать ее морщинистые щеки, добрые глаза, ласковые жесткие руки.
- А если умру?
- Нет, не умрете.
- Нет, умру!
- Не умрете.
- Ладно… Но знаешь, жизнь она ведь такая штука… Коли услышишь, сынок, тотчас приезжай, чтоб проводить меня в последний путь…
- Бабушка!
- Сын мой! Сыночек мой непутевый!
Вдруг откуда-то из глубин моей груди вырвался глубокий вздох и я, уж на что мужественный и стойкий, не выдержал… Мне показалось, что я вот-вот лишусь своей доброй бувиджан, готовой броситься ради меня в огонь и воду, не спать ночами, не есть-не пить, но иногда и больно шлепнуть!
- Не плачь, сынок, - принялась теперь бабушка успокаивать меня.
- Нет, я никуда не поеду, а то вы умрете! - продолжал я реветь.
- Не умру!
- Кто его знает… жизнь ведь она такая… а-а-а!
- Какая - "такая"?! Никакая она не такая! Я еще твоих детей буду нянчить!
- Зна-аю! - тянул я. - Только чур: не будете их за уши таскать?
- Буду таскать!..
Вот так мы и встретили рассвет: то я плачу, то - бабушка, то она одно твердит, то я - другое.
Наутро мы с товарищем участковым отправились в город. Потом узнал: все, кто нас видел, оказывается, искренне жалели меня. "Вот и увели бедного Хашимджана в тюрьму, - говорили люди. - Жаль парня. Правда, неважно учился, озорничал, но все-таки неплохим был человеком. И надо было ему стать цирюльником?! Хлебнет теперь горя…"
Сержант Кузыев приступает к исполнению…
Можете мне не поверить, но могу поклясться, что это правда: я даже не заметил, как пролетели все три года учебы. За это время несколько раз навещала меня в городе дорогая моя бабушка. Я тоже несколько раз ездил в кишлак. И вот пролетело три года…
Признаться, трудно сказать, кем я здесь себя больше чувствовал: курсантом милицейской школы или мастером действующей на общественных началах парикмахерской имени покойного Акрама бувы. Да, кстати, я ведь не сказал вам еще: на другой же день, как приняли меня в школу, я облюбовал небольшую каморку рядом с общежитием и превратил ее в парикмахерскую. И дощечку соответствующую прибил. Вначале я брил и стриг своих друзей и приятелей, у которых так же, как и у меня, не залеживались в кармане денежки. Потом дорогу сюда узнали наши преподаватели, начиная от лейтенантов и кончая полковниками. Поверите ли, однажды я брил даже генерала! Он инспектировал нашу школу, ну, само собой, заглянул и в общежитие. А там и "заведение" мое обнаружил. Я как раз перебирал свои инструменты. Увидев генерала, вмиг принял стойку "смирно", отдал честь:
- Курсант-парикмахер Хашимджан Кузыев!
Генерал усмехнулся.
- Вольно, - сказал он, а потом: - Скажите, курсант Кузыев, кто это такой "покойный Акрам бува"?
- Мой учитель, товарищ генерал.
- Бывший милиционер?
- Никак нет, товарищ генерал, он был парикмахером.
- У вас там написано: "Бесплатная парикмахерская". Что это значит?
- Умирая, мой учитель наказал, чтобы я никогда не гонялся за деньгами, товарищ генерал.
- Гм… И как вы бреете? - Генерал провел ладонью по подбородку.
- Можете испытать, товарищ генерал.
- Что ж, давайте рискнем…
Вы б только видели меня в те минуты! Какая легкость, точность, изящество, проворство появились в моих движениях! Безошибочно выбрал самую лучшую бритву, так навострил ее (благо, форменный ремень мне выдали, отличный), так ловко, красиво снял малейшую щетинку с лица генерала, что сам до сих пор удивляюсь! Потом я сделал клиенту легкий массаж, обрызгал духами, кое-где тронул пудрой. Закончив, снова встал смирно и коротко брссил: "Готова, товарищ генерал!"
- Молодец, Кузыев? - Он похлопал меня по плечу. - Не знаю, каким ты станешь милиционером, но парикмахером отличным ты уже стал…
Вот так. После школы наши ребята разъехались в разные концы. Меня оставили в городе, направили в распоряжение Каттасайского районного отделения милиции. Напутствуя, председатель распределительной комиссии сказал:
- Пусть они используют вас по своему усмотрению, Кузыев. Вы сможете работать в любом отделе, а впрочем, если хотите, можете брить и стричь милиционеров! Тоже дело нужное.
Я решил вначале пойти в отделение, определиться, а потом уж съездить домой, используя положенный отпуск, отдохнуть недельку-другую, повстречаться с друзьями…