Александр Иванович Медведев - бывший рабочий Верх-Исетского завода г. Екатеринбурга (ныне г. Свердловск), добровольно вступивший в ряды Красной гвардии, а затем Красной Армии, - рассказывает о гражданской войне на Урале. Он описывает походы уральских боевых дружин против контрреволюционных отрядов атамана Дутова, героическую борьбу советских войск с белочехами и Колчаком в 1918-1919 годах.
На примере одной из лучших частей 3-й армии Восточного фронта - полка имени Малышева - в мемуарах хорошо показано, как под руководством партии большевиков в огне сражений росли и крепли Вооруженные Силы молодой Советской республики.
Воспоминания содержат много ярких боевых эпизодов, в которых раскрывается мужество красноармейцев, самоотверженно защищавших первое в мире государство рабочих и крестьян.
В книге рассказывается о замечательном уральском большевике, организаторе красногвардейских отрядов, военном комиссаре И. М. Малышеве, о легендарном герое гражданской войны В. К. Блюхере, комбриге Н. Д. Томине, о многих других командирах и бойцах.
Содержание:
ДЕТСТВО КОНЧИЛОСЬ 1
ЗАВОДСКОЙ "ИНСТИТУТ" 3
ВЕЛИКИЕ СДВИГИ 6
ПО ВРАЖЬИМ ЗАКРАДКАМ 10
БЫЛИ СБОРЫ НЕ ДОЛГИ 11
У ЧЕРНОЙ РЕЧКИ 12
"ЛЕТУЧАЯ" ПОЧТА 14
ДАЕМ ОТПОР 15
МЫ ВЕРНЕМСЯ! 17
ИМЕНИ МАЛЫШЕВА 19
КУНГУРСКАЯ ОБОРОНА 21
ЗА КАМОЙ 23
ВПЕРЕД - НА УРАЛ! 24
В СИБИРИ 27
Примечания 29
По долинам и по взгорьям
ДЕТСТВО КОНЧИЛОСЬ
Было начало апреля. Возвращаясь из школы в самом праздничном настроении, вбежал я во двор своего дома, захлопнул калитку и в сенях неожиданно почувствовал неприятный запах. Несмотря на бедность, мать всегда опрятно содержала дом, а сейчас пахло потом, грязью, одеждой человека, давно не мывшегося в бане. Снимая у дверей обутки - мать выскоблила пол добела, - заглянул на кухню. У стола, на лавке против отца, сидел незнакомый человек. Он был одет в коричневый домотканый армяк и весь зарос рыжими спутанными волосами. Космы свисали на лоб, свалялись плотными клочьями в бороде, из-под густых, лохматых бровей смотрели усталые серые глаза.
Я пробрался на цыпочках в горницу, тихонько сел к столу. Сквозь дощатую перегородку отчетливо доносилась речь незнакомца. Уловив слово "Сибирь", я начал догадываться, кто он.
Мне было известно, что через Урал идет много каторжан и ссыльных. О них в нашем заводском поселке, расположенном на окраине Екатеринбурга, рассказывали часто. Но видеть таких людей мне еще не приходилось.
Голос незнакомца был глуховатым и немного хриплым:
- …Вывели нас четверых на тюремный двор и повернули в тот конец, где виселицы стояли. А утро серое, на перекладинах веревки ветром качает. Обернулась ко мне Наташа, губами пошевелила: сказать, видно, что-то хотела… Эх, думаю, ребенок, она ребенок. Ну повесили бы меня одного… Помогли мне товарищи на помост взойти: слабый я был тогда, крови много потерял. А Наташа сама на себя петлю надела, и не успели нам приговор военно-полевого суда дочитать, как она вдруг, крикнув что-то, прыгнула с помоста. Не дождалась… Опамятовался я уже в лазарете. Рассказали мне потом, что помилование нам всем вышло. И меня, значит, на пятнадцать лет в Сибирь…
В кухне со всхлипом вздохнула мать, высморкалась в фартук:
- И молодая она была, жена-то твоя?
- Двадцать два года.
- Эко! - снова вздохнула мать. - Жить бы еще да жить ей, сердечной.
- По амнистии, значит, идешь? - спросил отец.
- По амнистии иду, из Сибири в поднадзорную ссылку, - ответил незнакомец.
Человек этот живет у нас весь день. Улучив минуту, я дергаю отца за пиджак:
- Тятя! А за что его вешать-то хотели?
Мать сердито прикрикнула:
- А на что тебе знать?
- Ничего, пусть знает, - возразил отец, - поди, не маленький уж… Бунт был в Москве. Тому годов семь или восемь уже. И этот там был… Вон как!.. И хотя из благородных, видать, но за наше, за рабочее дело боролся.
На следующий день я был рассеян на уроках, все думал о нашем вчерашнем госте. А дома меня уже поджидала еще одна новость.
Едва я примостился к кухонному столу "долбить" историю, со двора вдруг вбежала взволнованная чем-то мать и растерянно остановилась на пороге.
- Что случилось? - спросил отец, собиравшийся в ночную смену.
- Павел-то Королев… вернулся.
- Да ну?!
- Своими глазами видела. Копаюсь я на грядке сейчас, смотрю, кто-то по двору ходит у Королевых. "Кто бы?" - думаю. Самому-то рано с работы быть. От Ольги письмишко не так давно из Тюмени было - приехать не собиралась. Подхожу поближе - шагает какой-то, морщины вот эдак-то по лицу, а знакомый будто… Ходит и все руки за спину. Смотрю, батюшки, Паша!.. "Здравствуй, Павел Егорыч, говорю, давно ль прибыл?" А он глянул на меня эдак чудно - и ни словечка.
- Не признал, верно, - сказал отец, торопливо поднимаясь с места…
Мы поспешили в огород. Во дворе у Королевых все еще вышагивал высокий, сутулый человек. Отец заговорил с ним непривычно ласковым голосом, но человек пугливо посмотрел в нашу сторону и, сгорбившись, молча заспешил к дому. Отец покачал головой и нахмурился.
- Тятя, а чего это он? - несмело спросил я.
- Не видишь, что ли? - рассердился отец. - Загубили парня, ироды! Семь лет в одиночке - легко сказать!.. Конечно, не в себе он теперь.
Я хорошо помнил Королева. Сын зажиточного угрюмого медника, Павел сызмальства не захотел работать в мастерской отца и подался в типографию. Он был ласковым и тихим парнем. Когда шел, бывало, с работы в дни получки, то обязательно подзывал кого-нибудь из нас, уличной мелкоты, и вынимал из кармана гостинец - конфетку или розовый пряник. В свободные часы возился в саду, вполголоса напевал незнакомые песни. Если кто подходил к забору, Павел обрывал пение и оглядывался, виновато улыбаясь. Но однажды летом в дом Королевых нагрянули жандармы. Старый медник повел их в баню, и оттуда жандармы вынесли какие-то свертки и оружие. Вскоре из дому вывели Павла. Он был без шапки. Мягкие волосы его трепал ветер, руки были связаны. Медник стоял у ворот, исподлобья смотрел на все происходящее. Поравнявшись с ним, Павел тихо сказал: "Спасибо, отец!" - и плюнул ему в лицо.
В этот день жандармы рыскали по всей улице. В каждой избе побывали они с обыском и вместе с Павлом взяли еще троих: кузнеца с дальнего края улицы, соседа Михаилу и Илью - нашего зятя.
К отцу часто приходили рабочие, и от них я узнал, что Павел прятал в бане оружие и листовки. Какие листовки - я не понял, но понял другое: Павла выдал отец, старый медник. Выдал не одного сына, а и кузнеца, и Илью, и соседа Михаилу. Рассказывали, что Павлова сестра Ольга, на все руки мастерица и певунья, каких мало, узнав об этом, связала в узелок свои вещички, и ушла из дому, не сказав отцу ни слова. Потом Павел, был приговорен к смерти, но помилован царем и упрятан, в Питерскую тюрьму, в одиночную камеру… И вот он вернулся, по годам молодой, а на лицо старый-старый.
- Не жилец на свете Паша-то, - горестно вздыхала мать. И оказалась права: через две недели Павел умер от чахотки.
Это меня так поразило, что я просидел тогда за столом до глубокой ночи.
- А ты все за книжкой? - заглянул в горницу отец. - Хороша грамота, слов нет, да тоже меру знать надо… Вон Королев-то Паша, покойный, читал книжки, читал… Говорили ему люди: "Брось ты свои читалки, не доведут они до добра!" А он, знай, посмеивается: "Нет, говорит, буду читать, правду знать охота". Вот и дознался, грамотей!
Мне хотелось спросить, какую такую правду искал в книжках Павел Королев, но отец уже подкручивал фитиль лампы, и мне пришлось ложиться спать, так и не разрешив этого вопроса.
Весна в том году выдалась на редкость теплая. Я лежал в зеленой мягкой траве под черемухой и смотрел сквозь ее тонкие ветки на далекие белые облака. Хорошо!.. Как во сне вспоминались последние экзамены, прощание с Елизаветой Петровной. Какая она добрая!.. И справедливая тоже! Вон Мишка Дроздов, даром, что сын подрядчика, а однажды заработал у нее двойку. Пришел отец просить, а она ему при всех:
- Не могу, Илья Ефимович, ставить вашему сыну оценку бо́льшую, нежели он заслужил. Сами посудите: какой же это будет пример для других?
Вот она какая Елизавета Петровна! А Мишке Дроздову так и надо: первый лодырь был в классе. Если бы не отец да не его подарки протопопу - председателю попечительского совета нашей церковноприходской школы, - не видать бы Мишке горного училища.
Да, счастливый все-таки Мишка. Обучится горному делу и будет тоже вроде "из благородных", начальником заводским… Но лучше все же быть таким, как Робин Гуд…
И вот я уже сижу в ветвях могучего дуба, на мне зеленый плащ, а вокруг шумит Шервудский лес. По дороге идут двое. Напрасно высокий кутается в темный плащ: когда ветер раскрывает его полы, под лучами солнца блестит золотое шитье дорогого камзола. Да и у толстого монаха с бегающими пьяными глазками, как у нашего дьячка, верно, кошелек туго набит деньгами.
Спрыгиваю наземь:
- А ну, развязывай кошельки! Да поживей! Людям есть нечего, а вы наживаетесь…
Железная щеколда нашей старенькой калитки издает резкий звук, который нисколько не похож на мелодичный звон золотых монет. Я оборачиваюсь и вижу отца. Он весь в копоти и саже: вернулся с работы.
За обедом он долго молчит, искоса взглядывая на меня. Мать вздыхает.
- Ну, сынок, - начинает отец, покончив с нехитрым обедом, - учить тебя дальше нам не на что. И рад бы - да капиталов на это дело мы еще не нажили…
- Так я же на круглые пятерки кончил?!
- Ну и что?
- Так принимают же тех, кто с пятерками, на казенный счет… в семинарию.
- Это на дьякона или попа, что ль, учиться? - усмехнулся отец. - Нет, брат. О таком брось и думать. Не было еще у нас в роду долгогривых-то. Нас вся улица просмеет: "Вон, мол, у Игнатьича сын-то в попы подался!.." Нет уж лучше так проживем, как жили. Пойдешь завтра со мной, нашу семинарию кончать будешь. Небось грамотному-то и на заводе легче.
- Отцу-то дьякону заплатил ли? - спросила мать.
- Все в самый аккурат, - успокоил отец, - Сашке в метрике уже лишний годок приписан. Теперь без этого нельзя: насчет годов на заводе строго: чтобы только с четырнадцати…
Мать с грустной, улыбкой погладила меня по голове:
- Вот, Санейко, ты у нас сразу на годок и вырос.
На следующее утро мы с отцом поднялись вместе и, быстро позавтракав, задолго до гудка отправились на наш Верх-Исетский завод.
На заводском дворе и в цехах бывал я и раньше, нося иногда обеды отцу - листобойному мастеру. Но в тот день заводской лязг и грохот, копоть, блики пламени и суетливые фигуры людей подействовали на меня по-новому. Я съежился от страха и почувствовал себя маленьким и жалким.
Мы очутились в большущем длинном цехе, где лежали стопы железа, еще пышущего жаром. Отец подвел меня к молодому рыжеватому рабочему с солдатской выправкой:
- Возьми, Решетников, моего парнишку, малый смышленый, да и училищу кончил. Со старшим мастером Алексеичем уговор уже состоялся.
Рабочий молча кивнул. Отец улыбнулся на прощание и ушел.
Решетников подвел меня к стопе железных листов, уложенной на огромный верстак.
- Дело твое, парень, будет такое: сядешь напротив меня верхом, за стопой, вон на ту железную болванку…
- Это на ту, высоченную? - спросил я.
- Уж какая есть, - пожал плечами мастер. - Будешь, значит, у меня за писаря, за помощника. Я тебе буду сорт выкликать, а ты штемпелем вот этим ставить. Первый сорт - один раз, второй - два раза, третий - три. Ставь хорошенько, чтобы видно печать было, а то - штраф. И вон на ту, железную дощечку, тальковым карандашом каждый сорт записывай по отдельности, черточками в строку. Потому ты и будешь считаться писарем. Эту стопу, пудов на двести весом, мы до обеда должны разбраковать. Да поберегись: листы горячие, спалить руку недолго… Ну а зубилом длинным углы будем отгибать, кои загнутые попадутся. В общем, работа бойкая - не зевай.
Я посмотрел на громадную стопу листов и принялся за работу.
Трудился сосредоточенно, боясь в чем-нибудь ошибиться. Сразу понял: это не дом и не школа, тут нельзя дать себе волю или поблажку какую. На заводе шутки плохи…
- Намаялся? - спросил меня мастер, когда мы, покончив с нормой, сели обедать.
Я отрицательно помотал головой: не признаваться же, в самом деле, что устал с непривычки!
Когда обедали, в цех зашел хорошо одетый высокий человек с пышной светлой шевелюрой.
- Это Шпынов, - с уважением сказал Решетников, - начальник прокатки. Голова! Знает толк в деле… Зато как поломка какая - держись! В пух и прах разнесет виноватого. Из благородных. Барин. Однако, говорят, сосланный из Перми за что-то.
- А тот, что приходил к нам давеча - плюгавый и с глазами, как у лягушки… Кто он?
- Тот Волокитин… Надзиратель здешний. - Решетников презрительно сплюнул. - Гроза деревянная…
- А почему на заводе не все в лаптях? - снова спросил я.
- Эх, дурья голова, - засмеялся Решетников, - соображать надо: в лаптях ходят только прокатчики, да еще листобойщики. Им сподручней. Обутка легкая, не жмет, денег много не просит. В общем, баретки в двадцать четыре клетки… А вон этот прошел, гляди! - указал мне мастер на крепкого плечистого парня. - То Соловьев. Любит он над вашим братом, новичками, шутки шутить… Ты его поостерегись.
Мало утешительного обещало это предостережение. И в жаркий, майский полдень мне стало вдруг зябко, а в горле защекотало от горькой ребячьей обиды. И чтобы не расплакаться на виду у рабочих сортировки, заканчивающих свой обед, отошел я к изгороди надшлюзового помоста, по которому с шумом катила рыжая вода, отработанная в турбинах листобойки и старой листопрокатки…
Но когда мы с отцом возвращались домой после смены, я, усталый, несколько подавленный непривычной тяжестью первого трудового дня, все же испытывал и чувство гордости: сам, своими руками заработал сорок копеек. Старался подражать отцу в походке: шагал широко и тяжело, немного вразвалку. И во взглядах сверстников, играющих на улице, видел уважение. Шутка ли - мастеровой человек с работы идет!
Тяжело доставались мне первые трудовые копейки. После каждой смены руки, казалось, готовы были отвалиться прочь, в голове от чада и грохота гудело, перед глазами все плыло и кружилось.
Нас, подростков, было в цехе много. Особенно подружился я с троими: маленьким и расторопным Витькой Суворовым - моим соучеником по школе, Пашей Быковым из листопрокатки - худым, высоким, с сердитыми голубыми глазами и Сенькой Шиховым - веселым рыжеватым парнишкой, гораздым на шутки и озорные выдумки.
Вскоре я уже знал, что у Павлуши двоюродный братишка Герман работает в механическом цехе, а у веселого Сеньки отец - сапожник и пьяница.
- Он у меня, брат, не простой, отец-то! - подмигнув, сообщил мне Шихов.
- Это как же не простой? Из золота, что ль?
- Не-е, какой из золота! - махнул рукой Сенька. - Пьяница он… Вот ты, к примеру, в раю был?
- В раю?!
- Да!
- Не был. А ты?
- И я нет. А вот отец однажды был.
- Это как же так?
- А вот так! Приходи как-нибудь к нам в гости, он расскажет.
Насчет рая я усомнился, но к Сеньке в гости решил сходить обязательно.
Стало мне известно и о том, как "шутят шутки" над новичками. Пашин брат, Герман, неделю ходил с перевязанной рукой. Во время обеденного перерыва, пока он сидел у нас, в сортировке, кто-то накалил ручку его инструмента, и Герман сильно обжег ладонь.
Соловьев и его приятели обычно ватагой приближались к кому-нибудь и издевались, начиная нарочито-ласково: "Новичок, значит? Так-так…" А кончалось дело грубой бранью.
Решетников в таких случаях хмурился и говорил строго:
- А ну, отойди, ребята! Не балуй!
Не знаю, то ли его боялись, то ли уважали, но задиры всегда отходили прочь без лишних слов. Однако я держал ухо востро, опасаясь каверзы.
Как-то в воскресенье отец вернулся с "толкучки" и позвал меня:
- Санейко! Иди сюда, гляди обновы!..
На столе лежало старенькое ружьишко-шомполка и какого-то неопределенного цвета от долгой носки, но все еще жесткая шляпа-котелок. Я нацепил шляпу на голову, погляделся в мутное зеркало и понравился себе. Шляпа напомнила мне о сказочном мире Робин Гуда. Потом схватился за ружье: здорово!..
Отец довольно улыбался:
- Ходи, ходи по праздникам на охоту в лес. Развлекайся! А в шляпе не пыльно робить будет.
Но мать не одобрила покупки:
- Добротная шляпа, конечно, и не так, чтобы дорогая, да мальчонке не к лицу. Еще и просмеять могут.
Но я сразу выскочил на улицу похвастать обновами перед товарищами.
А утром у входа в цех меня окружила соловьевская ватага. Кто-то надвинул "котелок" на глаза, кто-то насмешливо выругался, кто-то свистнул, кто-то, заглядывая мне в лицо, с притворным почтением спрашивал:
- Саня-барин, почем шляпа?
Этот день в цехе был для меня самым тяжелым. Барин! Какой же я барин? Проклятая шляпа! От горькой обиды к глазам подступали слезы.
Возвратившись домой, я, ни слова не говоря хлопочущей у печи матери, схватил ружье и убежал в огород. Там прикрепил к стене бани свою злополучную обнову и расстрелял ее в клочья.
На выстрелы выбежала мать.
Я припал к ее плечу, расплакался и рассказал все, что мне довелось пережить за недолгое время работы на заводе.
Отец, услыхав эту историю, нахмурился, положил ладонь на мои вихры и сурово сказал:
- Терпи, казак, - атаманом будешь!
И я терпел. Терпел, когда в цехе мимоходом спрашивали:
- А где твоя шляпа? Или хозяин ей не ко двору пришелся?
Терпел, когда окликали:
- Эй, Сано-барин, поди сюда!
Не знаю, долго ли еще ходил бы я в "баринах", если бы подручному Соловьева не пришло в голову сыграть со мной новую шутку.