Автобиографическая повесть по мотивам воспоминаний автора о жизни на оккупированном фашистами Кавказе.
Содержание:
ПРОЛОГ 1
ГЛАВА 1 2
ГЛАВА 2 4
ГЛАВА 3 5
ГЛАВА 4 7
ГЛАВА 5 7
ГЛАВА 6 8
ГЛАВА 7 9
ГЛАВА 8 10
ГЛАВА 9 11
ГЛАВА 10 12
ГЛАВА 11 14
ГЛАВА 12 15
ГЛАВА 13 16
ГЛАВА 14 17
ГЛАВА 15 19
ГЛАВА 16 21
ГЛАВА 17 22
ГЛАВА 18 23
ГЛАВА 19 24
ГЛАВА 20 28
ГЛАВА 21 30
ГЛАВА 22 31
ГЛАВА 23 33
ГЛАВА 24 35
ГЛАВА 25 36
ГЛАВА 26 37
ГЛАВА 27 38
ГЛАВА 28 39
ГЛАВА 29 40
ГЛАВА 30 41
ГЛАВА 31 43
ГЛАВА 32 44
ГЛАВА 33 45
ГЛАВА 34 47
ГЛАВА 35 48
ГЛАВА 36 50
ГЛАВА 37 51
ГЛАВА 38 52
ГЛАВА 39 53
Борис Ширяев
КУДЕЯРОВ ДУБ
Эта книга Бориса Ширяева не скоро будет издана в России. Очень многие посчитают его предателем Родины. Двойным предателем. Покинув Советский Союз вместе с отступавшими немецко-фашистскими войсками, Ширяев после окончания войны жил в Италии, где перешел в католическую веру.
Ну как же не двойной предатель! Это серьезные основания для того, чтобы не марать руки от соприкосновения с продуктами деятельности подобного человека. Особенно со стороны записных патриотов.
А, между тем, именно патриотический журнал "Наш современник" впервые ввел имя Ширяева в литературно-художественный оборот, опубликовав его "Неугасимую лампаду" в начале 90-х годов прошлого века. Произведение с восторгом было встречено критикой. Его даже поставили рядом с "Архипелагом ГУЛАГ" А. Солженицына. Более того, некоторые критики посчитали, что Солженицын зло обвинял сталинскую систему и не более того, а Ширяев пытался понять душу самых кровожадных представителей гулаговской системы, по-христиански жалел их. В "Неугасимой лампаде" автор вспоминает о том, как несколько лет провел в Соловецком лагере особого назначения. Этот лагерь положил начало архипелагу ГУЛАГ.
Вслед за журналом "Наш современник" Ширяева стали публиковать наши церковники, ибо автор немало писал о русских праведниках, о вере. Он был набожным человеком.
Последняя книга Бориса Ширяева "Дипи в Италии" вышла в начале 2000-х.
Издатели не знали подробностей биографии Бориса Ширяева. Именно этим можно объяснить публикацию некоторых его произведений. Со временем многое прояснилось. И этого писателя стали сторониться.
Почти все книги Ширяева автобиографичны. Единственная попытка написать произведение с вымышленным сюжетом и некоторыми персонажами - повесть "Кудеяров дуб". Но и здесь победил бытописатель. Но именно этим она и заинтересует современного российского читателя. Ибо период войны с немецко-фашистскими захватчиками у нас слишком идеологизирован. А именно об этом времени и пишет Ширяев с журналистской точностью не только к бытовым деталям, но и к духовной атмосфере той поры.
Хорошо всем нам известная по книгам, фильмам и учебникам истории война открывается с иного ракурса после прочтения "Кудеярова дуба".
О прошлой жизни главного героя повести, преподавателя русского языка и литературы Брянцева, в тексте говорится туманными намеками. Но поскольку герой списан с самого автора, мы вправе напомнить вехи жизни Бориса Ширяева. Родился в Москве, учился в Московском университете, со студенческой скамьи отправился на фронт добровольцем из патриотических побуждений. Был награжден, повышен в звании. Как это напоминает биографии ветеранов Великой Отечественной!
Первая мировая закончилась социалистическим переворотом в 1917-м. Возвратившись в Москву, он попал в другую страну, где на бывшего офицера власти смотрели с подозрением - потенциальный контрреволюционер. Может быть, он и врос в новую жизнь, если бы не эти сомнения в его благонадежности. Как-никак, из дворянского сословия. Ничего, что семья давно обеднела, не владела людьми и землями, жила плодами рук своих и головы. Классовый враг и точка!
Не найдя себя в новой жизни, Ширяев отправляется на юг страны, где формируется добровольческая белая армия. Только за попытку перебраться на территорию, где нет большевиков, отставного офицера задерживают и приговаривают к расстрелу. Ему удается бежать, он возвращается в Москву, но скрывается недолго. Снова арест, Бутырка, суд и наказание: десять лет в Соловецком лагере особого назначения.
За примерное поведение Ширяева амнистировали через семь лагерных лет, но жить в Москве не разрешили, отправили на вольное поселение в Казахстан, Туркменистан, потом в Воронежскую область. Уже перед новой войной мы находим Бориса Ширяева в Карачаево-Черкесии и Ставрополе в качестве преподавателя педагогического института. Как он остался на свободе в 1937?!
И начинается еще одна война. И докатывается она до Ставрополя. Немцы оккупируют город в августе 1942.
С этого момента и начинается действие повести "Кудеяров дуб". Но если дальнейшее поведение главного героя повести преподавателя русского языка и литературы Брянцева в какой-то мере предсказуемо, то о других персонажах этого сказать однозначно нельзя. А их много списал с натуры Борис Ширяев в своем сочинении. Это и студенты его курса - комсомольцы; это рабочие пригородного совхоза, куда Брянцев устроился сторожем, спасаясь от голода; это городская интеллигенция, сотрудники городской газеты и рабочие типографии, пригласившие его возглавить новый независимый печатный орган. О том, как вели себя все эти люди в оккупированном городе, нам историки не рассказывали и никогда не расскажут. А это очень интересная история.
ПРОЛОГ
Керосин в Масловке кончился в первые же дни войны, да и до того велся не у многих. Кто дружил с трактористом, тот выпрашивал у него пузырек на коптилку или менял у рабочих МТС на яйца и масло, а большая часть изб без него обходилась. Время летнее - день долгий. Вернувшись с работ, повечерять наскоро в полутьме, а постлаться и лечь можно и в потемках. К осени стало хуже: наползут сумерки, завалит небо тучами - в избах полная тьма, а сон еще не идет, да и у баб дела много. Плохо. Скучно. Иной вечер не в моготу становится.
Вот и теперь, хоть и дождик кропит, Арина Васильевна сидит на завалинке под крытым еще покойным мужем крылечком. Тогда, в давно ушедшие годы, знаменито он его оборудовал, кружевною резьбою обшил поверху, расцветил охрой и суриком. Теперь от этих узоров и следа нет, а резное кружево лишь кое-где клоками догнивает. Да и сама крыша сгнила - вся протекает.
Вдовство горькое.
Большая мутная капля собралась под трухлявой тесиной, затяжелела и упала на щеку Арины. Вдова не смахнула ее. Капля покатилась по щеке, оставляя за собой блесткий следок, затекла в морщину у губы, в ней и осталась. Вот с этого крылечка, с этой вот треснувшей, обломавшейся уже ступеньки последний разок на него глянула Арина. Обернулся тогда он, тряхнул картузом, и поворотил за угол. Только всего и было при расставании.
Ступенька-то треснула и обломилась. Так и бабья жизнь тоже треснула тогда, тоже обломилась.
Осенний дождь зачастил, слился в одну серую, мутную пелену с наползшими сумерками. И соседской крыши видно не стало. Только слышно, как капли по лужам стегают.
Что уж там гадать-вспоминать! В избу пора. Скоро и ночь. Вдовья, одинокая, долгая ночь.
По блесткому следку дождевой капли другая покатилась - он или так это? Только померещилось? Тот, что на Шиловской горе, кривой?
Кривому ему и быть теперь надо. Головинские мужики ему тогда начисто глаз выбили, всем это известно и урядник Баулин говорил. Ногу тогда тоже перешибли. Ване, соколику.
Он ли? Откуда? Ведь столько годов вести о себе не давал.
Нет, не он. Все обличье другое. А вот как бровью повел, - будто он, Ваня мой ненаглядный, будто с того света сошел. Воротился.
Он! Он это, - стучит бабье сердце во вдовьей посохшей груди, - он! Помолоду оно трепыхается, жаворонком поет, а не серой кукушкой стонет.
Он! Ваня это!
Так трепыхнулось сердце, что Арина Васильевна даже за грудь схватилась. А нету ее, груди. Уплыли обе лебедки белые. Зачахли одни, без ласки милого. Иссохли.
Нет, не он это был на Шиловском спуске. Так, померещилось что-то.
Еще одна капля скатилась по блесткому проторенному следу. За ней еще.
Не он…
- Много лет вам здравствовать, Арина Васильевна!
Перед обветшалым крылечком, не вступая на него, стоял вынырнувший из пелены дождя такой же серый, как и она, человек. Снял шапку и поклонился чуть не в пояс.
- Мать Пречистая! Царица Небесная! Заступница! - прошептали Аринины губы.
- Не признаете? Оно, конечно, давно мы с вами не видались, Арина Васильевна. Да и темно к тому же, - говорит, словно с усмешкой вынырнувший из дождя человек. - Может, в избу зайти дозволите? Там, на свету, легче признаете и в старом знакомстве удостоверитесь.
- Ваня! Ванюша, светик! Вернулся! - Рванулась всем телом Арина Васильевна. Ей казалось, что на всю Масловку выкрикнула она эти слова, из самого сердца их вырвала, а на самом деле только прошелестела ими, как осина сухими листами. Один только их и услышал этот самый, вышедший из сумеречного марева, человек.
- Верное ваше слово. Подлинно это я, Ариша. А по прозвищу в прежние годы Вьюгой числился. Я самый это и есть.
- Ваня, темно в избе-то, керосину нет, - только и нашла, что ответить Арина Васильевна. Стоит она на крылечке и шагу ступить не может ни вперед, ни назад. Обняла бы, ух, обняла бы она этого серого, мутного человека, а руки не поднимаются. Повисли, как мокрые холсты. Сомлела.
Кривой ступил на крылечко и осмотрелся.
- Так, значит, - ответил он вслух каким-то своим мыслям, - значит, так…
Пощупал рукой сгнившую доску крыши. Она сдвинулась с места и осыпала его трухой.
- Значит, значит. Осиповы достижения все насмарку пошли? Как по пятилетним планам полагается? А первейшее крылечко он тогда соорудил. Плохо живете, - обратился кривой к Арине Васильевне. Не попрекнул и не пожалел, а только подтвердил и без того ясное. - Что ж мы с вами на дожде стоим? Ведите гостя в избу, коли он вам желателен. Насчет освещения не беспокойтесь, при себе его имеем. Плохо, плохо живете…
- Как все, Ванюша. Вся жисть такая, - тихо ответила Арина, словно повинилась в чем.
Войдя вслед за деревянно ступающей женщиной в темноту избы, кривой вынул из кармана плоскую немецкую свечку в розовой бумажке и чиркнул зажигалкой. Выправил примятый фитилек, зажег и обмахнул его желтыми бликами пустые стены избы, не покрытый скатертью стол и в углу широкую кровать с уцелевшей кое-где потемневшей пестрой окраской. На ней задержал блики, поиграл ими.
- На этой кровати он и помер?
- Где же еще? - глухо, почти сердито ответила Арина. - На ней, на самой.
- Про меня не поминал?
- Почитай каждый день о тебе словечко было. Книжки, что ты ему купил, все читал. Почитает, задумается и про тебя вспомнит. "Блудный он, - говорит, - а только ему этот блуд не к погибели. Вот иные святители тоже смолоду блудствовали, а потом озарились Господом и спаслись. На подвиг вступили. Так и он. Выведет его на путь Никола Чудотворец".
- Еще что говорил? - напряженно схватывая каждое слово Арины, допытывался кривой.
- Ну, как услыхал, что били тебя, пожалел, конечно. А потом говорит: "Это к славе". Он перед кончиной-то своей сам вроде блаженного стал. Туманно говорил, умственно и все улыбался.
- Так и должно ему было стать, - подтвердил свои мысли Вьюга, - к тому самому он подвигался.
Помолчал и снова спросил с присвистом, с хрипом:
- В смертный час меня помянул?
- Про меня и про тебя совместно. "Жди, - говорит, - вернется он к тебе, одна у вас путинка-дороженька. Верно, - говорит, - накрепко его жди, приведет его Никола Милостливый".
Кривой перекинул волну блеклого желтого света в угол, на скрытую там, в темноте икону Чудотворца, перекинул свечу в левую руку, перекрестился и поклонился.
- Царство Небесное рабу Божьему Осипу… А теперь давайте и мы с вами, Арина Васильевна, поздороваемся, как полагается, после долгой разлуки, - протянул он хозяйке руку.
Арина не взяла ее, а, раскинув свои, шатнулась к нему всем телом, словно сзади ее кто толкнул. Шатнулась и, не встретив желанной опоры, откачнулась назад. Кривой не шелохнулся. Так и стоял с протянутой рукой. Только бровь над выбитым глазом ходуном заходила.
Арина покорно вытерла ладонь о подол и, сжав палец к пальцу, дощечкой протянула ее Вьюге. Не того ждала. Не такая встреча во снах ей грезилась. Вьюгиных пальцев она не пожала, молча низко поклонилась и пошла к печке.
Кривой сел к столу, снова обвел глазом избу, усмехнулся чему-то и, согнав смех с лица, пошел за Ариной, у печки обнял ее сзади за склоненную спину и зашептал на ухо каким-то не своим, не обычным, а удивившим его самого голосом. Будто не он, а за него кто-то говорил.
- Ты, Ариша, на меня не гневайся, что не приветил я тебя, что не по-прежнему повстречались мы с тобой. Ты, Ариша, помысли сама, - кто мы с тобой были, и кто мы теперь есть. Хоть на мой лик взгляни, - повернул он женщину и, взяв ее за оба плеча, поставил перед собой, - вглядись в него поплотнее. Есть я теперь Вьюга? Ваня я теперь есть?
Ты не на глаз мой смотри, какой мне головинские мужики выбили, - продолжал он быстро и страстно, теперь уже своим настоящим хрипловатым голосом, - этому глазу давно панихида отпета и в поминание он у меня не записан, аминь ему! Амба! Ты на весь лик мой смотри. Что он собой есть? Труха он, Ариша, насквозь трухлявый, ровно вот как доски, какими Осип крылечко обуютил.
Труха! И крыльцо труха, и Масловка вся протрухлявила, и Рассея вся трухой позасыпана. Вот что! - выкрикнул кривой и добавил неожиданно тихим, опять чужим, не обычным своим, мягким голосом: - Какая ж промеж нас может быть теперь любовь, Арина Васильевна?
- Так зачем же пришел? Зачем воротился? - подняла упертые в пол глаза Арина. - Зачем душу мою развередил? Опять для своего только гонору, как тогда, чтобы, значит, удостовериться, как ты над бабьей мукой властвуешь? За этим?
Кривой выпустил плечи Арины и молча пошел к кровати. Стал перед ней спиной к женщине и уставил глаза в угол, где лежал скинутый Ариной мокрый от дождя бушлат. Смотрел туда долго. В тот же угол смотрела и Арина.
Вьюга медленно повернулся и еще медленнее повернул глаза на чуть заметный в темноте угла образ. Взял со стола немецкую свечку, поднял ее и умостил в пустую лампадку. Желтые блики стали разом розовыми и облекли ласковой теплотой выступивший из тьмы лик Чудотворца.
Арина взглянула на него и закрестилась. Перекрестился и Вьюга.
- Вот зачем, - сказал он глухо, - за этим за самым. На него взглянуть, - мотнул он головой к розовой ласке лампады, - ему поклониться, у него силы взять себе, как тогда Осип, когда меня, полюбовника твоего, от урядника скрывал на этой самой постели. К нему душу свою окаянную я нес от самого ледяного океана. Вот и принес, - усмехнулся кривой, подморгнув Арине своим единственным глазом, - принес душу свою и затеплил ее перед ним немецкою свечкой!
- И так бывает, Ваня, - неясно, по-матерински ласково усмехнулась в ответ Арина, - всякое случается по воле Господней. А что от масла, что от свечи - в лампаде-то свет один. Только бы теплилась она…
Вьюга порывисто шагнул к женщине и крепко обнял ее. Тряхнул головой и, коля небритой щетиной усов, прижал свои к ее губам.
- Ваня, Ванюша! - из груди, от самого донца ее, проворковала, простонала Арина. - Вот когда воротился ты… мой! Мой! Соколик мой! Вьюга моя сердешная! Мука моя…
И словно вырвавшаяся из земли сила снова растолкнула обоих. Кривой так же резко откинулся от Арины и, топнув каблуками, стал перед ней, как на выпляску. Голову задрал, разметал к вискам обе брови и кулаком в бок упер.
- Ваня! Ваня мой разудалый! Ты! Как есть ты! - только и смогла сказать Арина Васильевна, сведя на грудях отброшенные кривым руки.
- Ваня! - выкрикнул кривой. - Ванька я опять! Вьюга я опять!
Вот она жисть-то, Ариша! Обмела она труху, а под ней наново дубовина! Крепкая! Не уколупнешь ее! Вот как! На этой кровати постели мне сегодня, - повелительно сказал он замлевшей и засветившейся Арине, - в тот угол подушку клади, в тот самый, в который я, Вьюга, тогда, страха ради, лег. Из него, из этого угла теперь я, Вьюга, и восстану! Так? Поняла?
ГЛАВА 1
Спелое яблоко, падая, прошуршало по листве и звонко шлепнуло о землю. Сторожкие, нащупывающие шаги бредущего в темноте августовской ночи притихли.
- Что за человек? Отзовись!
Платон Евстигнеевич привстал с доски, прибитой на колышках у входа в шалаш, и всмотрелся в темень кленовой чащи, густо забившей окраину сада.
- Слыхом слыхать, а не видно. Отзовись, говорю! - прикрикнул он строже. - Видишь, сторожа не спят? Какие там могут быть шутки в ночное время?
- Черта он видит, - засмеялся Брянцев. - Это, наверное, Середа шляется. Комбайнер, ты? - крикнул он в темноту.
Осторожные, неуверенные шаги снова зашуршали уже вблизи самого шалаша и перед сторожами совхоза, садовым - Брянцевым и амбарным - Евстигнеевичем, явно выступила из ночи фигура шедшего от кустов.
- Что за человек? Откудова?
- С городу. В Татарку иду.
- Чего ж ночью? Какие могут быть по ночам хождения?
- А в городе, где заночуешь? С поезду я. Девять ден от Горловки ехал. Беда! Огоньком не одолжите? Курить смерть охота.
- Насчет огонька возможно. Он у нас не в кооперативе купленный, а собственного производства.
Платон Евстигнеевич пошарил во внешнем кармане бушлата, извлек оттуда железное кресало, потом полез в боковой внутренний карман и из него - свитый из пакли сухой жгут и кремень, завернутый в бумажку.
- Спичек мы не купуем. Своим обходимся, без электричества. Кресало грызнуло камень и выпустило из него пару желтеньких звездочек. Жгут затлел волчьим глазом. Платон Евстигнеевич покрутил им в темноте и протянул пришедшему.
- На, получай продукцию.