Это наиболее полная биография великого композитора-новатора. Дотошное изучение архивов, мемуаров современников и умелое привлечение литературных и эпистолярных источников позволили автору воссоздать объемный образ русского гения, творчество которого окружали глухое непонимание и далекие от истины слухи.
Содержание:
Сергей Федякин. Мусоргский 1
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 1
Глава первая ИЗ НЕИЗВЕСТНОСТИ 1
Глава вторая ПРОРАСТАНИЕ 11
Глава третья ПЕРЕД "БОРИСОМ" 29
Глава четвертая "БОРИС ГОДУНОВ" 39
Глава пятая ГОД 1874-Й 80
Глава шестая "ХОВАНЩИНА" 103
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ 136
ИЛЛЮСТРАЦИИ 137
ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М. П. МУСОРГСКОГО 138
КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ 144
СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ 145
Примечания 145
Сергей Федякин. Мусоргский
Светлой памяти моих родителей
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
"И с того времени невидим бысть…" Есть сокровенное предание, пришедшее из русской истории, как стоял некогда среди лесов на берегах озера Светлояра город дивно украшенный. И звался он Китеж. Строили его люди с молитвой на устах, помогали им ангелы. И в лихую годину, когда подошли к его стенам Батыевы рати, вышли им навстречу воины-защитники. В жестокой сече одолели несметные вражьи полчища русских воев. И тогда жители Китежа, кто еще был жив, обратили молитвы свои ко Господу, чтобы не попустил он врагам разорить город и надругаться над храмами. И Божиею волею стал град Китеж невидимым. И остался таковым в веках, вместе с жителями своими. Лишь раз в году может явиться он человеческому взору, и то - лишь праведным очам. Да можно иногда увидеть его отражение в светлых водах озера - с ослепительным сиянием куполов, крестов на церквях - и услышать звон его колоколов.
Быть может, это блеснувшее на миг перед человеческими очами отражение родило и другой конец легенды, будто погрузился Китеж-град в светлые воды озера, в вечность. Там, в глубине, он и живет своей праведной жизнью. И если прийти на берег в тихостный час и долго слушать плеск воды, можно различить колокольные звоны. Они поднимаются со дна, из незримой глубины. Это - голос Китежа. Века протекли со времен его исчезновения. Над землей сменялись эпохи. Войны, кровь людская, разруха - чередовались с затишьем, медленными буднями. За ними шли опять потрясения - новые смуты, тревоги, печали, скорбь. А праведный Китеж живет все так же - своей древней и вечной жизнью…
"Преданье старины глубокой…" Оно поневоле приходит на ум, когда пытаешься единым взором охватить жизнь Модеста Петровича Мусоргского. И легенду о Китеже воплотит в музыке другой композитор, товарищ его молодости, Николай Андреевич Римский-Корсаков. И Жижецкое озеро, на берегах которого провел лучшие детские годы маленький Модинька, не похоже на Светлояр. Но то немногое, что известно о нем, вырисовывает перед мысленным взором "китежанина".
Легенда о чудесном граде - не только слово о святом месте. Это и особенность русской истории. Утраченное, почти забытое - вдруг воскресает из небытия. И разбитая Древняя Русь заново воплощается в Московском царстве. И эта, другая Русь, по-новому отзовется в Российской империи. Мусоргский, как мало кто из русских музыкантов, умел чутко вслушиваться в дыхание времен. И под его рукой воскресли и царство Бориса Годунова, и эпоха стрелецких бунтов, и зарождение петровской России. Столь же чутко он вслушивался в человеческие души. В его музыке могли звучать и живые детские голоса, и заунывные крестьянские судьбы, и жутковатое приборматывание юродивого: "Светик Савишна, сокол ясненький, полюби ж меня неразумнова…"
Но вот чуткий слух композитора касается миров непостижимых. И в его сочинениях звучит то голос смерти, то писк еще не вылупившихся птенцов, то - мифологические существа из сочиненной людьми вечности: Гном, Баба-яга, ведьмы на Лысой горе… Вот он вслушивается в Русь изначальную - и в звуках рождается "Рассвет на Москве-реке".
Способность услышать всё, понять сердцем всё - и всё выразить в звуке. Она с неизбежностью должна была странным образом повлиять на его судьбу. Жизнь Мусоргского иногда более походит на предание, нежели на биографию. Но явиться взору она может даже из скупых сведений, из беглых воспоминаний, из закутанных в чужие редакции его собственных произведений. Образ композитора так же может блеснуть из этих разрозненных свидетельств, как и праведный Китеж. И прикосновение к этому образу - такое же чудо, как проявленные вдруг в озере золотые купола Китежа. Или - благовест, всплывающий со дна его светлых вод.
Легенда о чудесном граде не случайно родилась после всенародной беды. Как в мировой истории - сначала волна накрывает целую культуру, творение рук человеческих, а потом появляется миф о всемирном потопе, так и в русской жизни - сначала нашествие Батыево, разор, побитые рати, сожженные города, потом - светлое предание. "В страдании счастья ищи", - внушал героям и читателям современник Мусоргского Федор Михайлович Достоевский. И диво града невидимого является лишь душам, очищенным бедой. Музыка Мусоргского - такое же чудо. И она тоже омыта страданием.
Глава первая ИЗ НЕИЗВЕСТНОСТИ
Карево
"О герое нашем известно… родился в деревеньке… в семье… Отец… Матушка…"
Русский роман XIX века любил рассказывать биографии главных действующих лиц. Коротенькие - но теплые, мягкие. Вся жизнь персонажа до того мгновения, когда он начинал по-настоящему "врастать" в повествование, была подернута дымкой прошлого. Жизнь, которая рождалась под пером автора, могла быть удивительно похожа на реальную, как у Льва Толстого, но могла, напротив, казаться почти фантастической, как у Достоевского. А то - походила на действительность, но будто слегка подретушированную, как у Тургенева. Биография становилась волшебным мостиком из мира обычного в мир произведения. В ней - как бы небрежно брошенными штрихами - рисовался герой в далеком и недалеком прошлом, его родные и близкие, места, в которых текла его прежняя жизнь, а заодно и какие-то эпизоды из пережитого, привычки, свойства характера. И все вместе превращалось в тот словесный портрет, который готовил читателя к восприятию и поступков героя, и самого строя его души.
Почти о каждом известном историческом лице девятнадцатого века (полководце, государственном деятеле, ученом, писателе, художнике, музыканте) можно было бы написать нечто подобное. И плавно запечатленные черты характера да некоторые эпизоды из жизни, "подштрихованные" сведениями из "анкетных данных", начертали бы вполне объемный портрет.
О Модесте Петровиче, великом русском композиторе, такое повествование невозможно. В 1880 году, незадолго до смерти, композитор по просьбе иностранного издателя начнет набрасывать "Автобиографию":
"Модест Мусоргский. Русский композитор. Родился в 1839 году 16 марта…"
Он и сам не подозревал, что появился на свет неделею раньше. Когда же о нем будут писать другие, неточностей и ошибок будет еще больше. Они будут порождать домыслы, нелепые предположения, превращаться в легенды.
"…Что мы знаем о детстве Мусоргского - времени, когда складывалась, формировалась личность художника-музыканта? Да почти что ничего". Этот отчаянный возглас биографа понятен каждому, кто пытался вчитываться в беглый перечень событий его детской жизни. В документах - несколько куцых сведений, воспоминаний - никаких. Биографы, подступая к первым девяти годам жизни Модиньки Мусоргского, либо черкнут несколько беглых замечаний, либо отдаются игре воображения.
…В 1917 году на страницах журнала "Музыка" появится фотография флигеля - всё, что осталось к тому времени от дома, где композитор провел детские годы. Автор фотографии сопроводит ее подробным пояснением:
"Один из флигелей старого жилья чьими-то попечениями, однако, сохранен. Он перенесен в новое место, обнесен частоколом, содержится в порядке. Предполагать, как это я слышал в Кареве, что в этом флигеле родился М. П., конечно, можно, но никаких положительных доказательств тому, что событие 9-го марта 1839 г. произошло именно здесь, а не в центральном доме или в другом флигеле - и тот и другой ныне не существуют, - привести никто не может".
В течение многих десятилетий фотография будет переходить из одного издания в другое. Но из подписи улетучится всякое сомнение, и читатель, увидев это весьма убогое строение, прочтет что-нибудь торжественное, вроде: "В этом флигеле родился Модест Петрович Мусоргский".
Зыбкие предположения, которые со временем становятся утверждениями; "вольные мысли", далекие от реальных событий, которые со временем превращаются в часть "биографии", - всего этого слишком много в посмертной судьбе композитора. Его "книга жизни" даже до современников дошла с утратой очень уж многих страниц, так что, "перелистывая" ее, поневоле сомневаешься - сохранилась ли хотя бы половина?.. Хотя бы треть?.. Восьмая?.. Двенадцатая?..
* * *
"В детстве, в богатом помещичьем доме, окруженный крепостною челядью, презираемою барами как тварь, он уже понял, что эта-то тварь, русский мужик, и есть настоящий человек", - произнес один из ранних биографов композитора. С этого мгновения чуть ли не каждый, кто писал о судьбе Мусоргского, разгоряченный собственным воображением, начинал сочинять никогда не существовавшую жизнь. На беду, Николай Иванович Компанейский, ничего не знавший о родных Модеста Петровича, но с такой легкостью, несколькими взмахами пера обрисовавший их чванливыми барами, имел счастье учиться в той же самой школе гвардейских подпрапорщиков, где несколько лет провел и будущий композитор. Не удивительно, что его очерк о Мусоргском был воспринят как своего рода воспоминания. И почему-то никто не обратил внимания на главный лейтмотив этого сочинения:
"Вся жизнь М. П. Мусоргского слагалась из случайного ряда противоположных течений, и он плыл против течения, бесстрашно, сквозь бурю, мели и подводные камни к новым берегам…"
Пробегая по биографии Модеста Петровича, которую он знал столь же скудно, как и большинство современников композитора, Компанейский попытался доказать именно это: несмотря на постоянно возникающие препятствия, Мусоргский всегда шел собственным путем. Более того - всегда двигался "против течения". И если в нем столь очевидным было народолюбие, значит, и здесь он должен был что-то преодолеть.
Смутные знания, шаткие основания, домыслы и небылицы… Только дать волю воображению - и родные Мусоргского обращаются в скопище самодуров, предки - в "диких помещиков". Но затейливым образом дед, человек сумасбродный и крутого нрава, вдруг превращался в романтика, человека честного и благородного. Алексей Григорьевич и вправду женился на собственной крепостной, и как было не родиться новым легендам? - Внезапно в барине вспыхнула страсть, она захлестнула все его существо. И вот блестящий гвардеец отказывается от военной карьеры, подает в отставку, пренебрегая сословными предрассудками, идет под венец с собственной холопкой. - Не биография предка, но история из душещипательного романа. Но есть и другой, на первый взгляд, более "реалистический" сюжет. Сначала "проворная" дворовая девушка втирается в доверие к барыне, потом становится ключницей, приживает с барином сына и по смерти хозяйки - вынудив барина жениться - занимает её место. Впрочем, и этот вариант истории мог быть приправлен романтическим соусом: не расторопная холопка, но певунья и хорошая работница - потому и обворожила барыню, потому и свела с ума ее супруга, а впоследствии вдовца.
"Пока наш герой погружен в свои мысли, познакомим читателя с ним поближе. Его дед… отец… мать…" Вольно было писателям XIX века пускаться в подобные отвлечения! Не они ли приучили к этому биографов, которые берутся измыслить сочинение о людях знаменитых? Не было ни "барыни", ни "ключницы". Был лишь "неравный брак". Но в фантасмагорических повествованиях о Мусоргском должен был и Петр Алексеевич, отец композитора, наследовать дурные привычки своего родителя. Вспомнив о "диком барстве", сочинитель принимался "живописать": разнузданные кутежи, запущенное хозяйство, разор имения, неприязненное отношение к крепостным. И к матери композитора, Юлии Ивановне, далеко не каждый сочинитель склонен был питать теплые чувства. Перед читателем представала сентиментальная барыня, неумная, слезливая, с "больными нервами" и склонная к истерии. И все же самым нелюбимым "персонажем" оказывался брат Филарет. Когда жизнерадостный Модинька убегал на улицу резвиться с крестьянскими детьми, этот герой презрительно поджимал верхнюю губу и взирал на оборванных приятелей младшего брата с крайней брезгливостью.
Всякое воспоминание похоже на кривое зеркало - вогнутое или выпуклое, сферическое или гиперболическое, иногда - волнообразное, с почти невероятными рельефами. Это зеркало воспоминаний временами имеет совсем малую кривизну и дает достаточно точное и четкое отражение. Но часто причуды памяти бывают столь замысловаты, что цельный образ дробится, а каждая черта колеблется, как отражение в потревоженной воде. Соединяя разные отражения одного и того же образа в сознании современников, можно иногда добиться должного сходства с оригиналом, особенно если есть на руках и другие документы: дневники, счета, закладные, некогда полученные аттестаты… Разумеется, и документы могут обмануть, рассказав об одних сторонах жизни, но утаив другие, сделав их как бы невидимыми, а значит, и несуществующими. Но что делать, если документальных свидетельств - горсточка, воспоминаний и того меньше, да и сами эти воспоминания слишком эпизодичны, слишком разрозненны? В ход - поневоле - идет воображение. И хорошо, если биограф обладает должной интуицией. Но если рождаются образы фантастические и вместо реальных лиц на нас смотрят лики чудовищ?
…"И он плыл против течения…" И правда, если представить разом все это неприятное семейство, маленький Модест начинает видеться чудо-ребенком, очень уж не похожим на своих родных и близких. Но почему-то именно из его уст прозвучат нежные слова о матери. Именно он с теплотой будет говорить о собственном брате. В автобиографии вспомнит и об отце, "обожавшем искусство".
"Модест Мусоргский. Русский композитор. Родился в 1839 году 16 марта, Псковск. губ., Тороп. уезда…"
Автобиографическая записка Мусоргского могла неточно запечатлеть даты, она писалась человеком тяжело больным, который второпях мог что-то ненароком и преувеличить. И все же в ней нет легенд, похожих на сплетню или незатейливо сочиненную "мифологию". О детстве - лишь несколько строк. И все-таки сказано самое главное.