Работая редактором литературных изданий и занимаясь литературным преподаванием, автор вынашивал замысел о некой занимательной литературной энциклопедии, которая была бы интересна и ценителям литературы, и её читателям. Отчасти он воплотил этот замысел в этой книге-литературном календаре, в календарных заметках, которые вобрали в себя время – от древности до наших дней. Автор полагает, что читатель обратит внимание на то, как менялись со временем литературные пристрастия, как великие открытия в литературе подчиняли себе своё время и открывали путь к новым свершениям, новым открытиям, – дорогу, по которой идёт и нынешняя литература и будет идти литература будущего.
Геннадий Красухин
КРУГЛЫЙ ГОД С ЛИТЕРАТУРОЙ
КВАРТАЛ ЧЕТВЁРТЫЙ
Календарь, частично основанный на мемуарах
1 ОКТЯБРЯ
Григорий Иванович Коновалов (родился 1 октября 1908) был известен читателям прежде всего по своему роману-дилогии "Истоки", над которым работал 8 лет (1959–1967) и за который получил Госпремию РСФСР и Первую премию по итогам конкурса на лучшую книгу о рабочем классе.
Вообще-то роман Коновалова словно списан с таких произведений Всеволода Кочетова, как "Журбины, "Братья Ершовы". У Коновалова тоже в центре – история семьи. Крупновы – потомственные волгари. Глава семьи Денис Крупнов прошёл царскую каторгу, Гражданскую войну.
На страницах этого романа о рабочем классе возникают исторические фигуры Гитлера, Риббентропа, Черчилля, Рузвельта. Денис Крупнов вспоминает о своей беседе с Лениным, Матвей Крупнов, профессиональный дипломат, наблюдает работу Тегеранской конференции, а Юрию Крупнову ещё до войны довелось встречаться и беседовать со Сталиным.
С удивлением прочитал я в воспоминаниях Валентина Сорокина о Коновалове, что Коновалов не выдумал эту встречу, он её вспомнил:
" Работая в ЦК КПСС, выпрямился в Кремле перед Сталиным. Сталин предложил бравому Коновалову пост первого секретаря Ростовской области. Бравый Коновалов отказался:
– Что вам мешает? – изумился Сталин.
– Я пишу.
– Пишите?
– Роман пишу.
– Хм, писатель?
– Да, товарищ Сталин, писатель!.. – нажал бравый Коновалов. Сталин помолчал, помолчал и отреагировал:
– Хорошо, пишите. Партия, полагаю, без вас не погибнет?
Но товарищ Сталин приказал: как опубликуется, обязательно прислать Иосифу Виссарионовичу – почитать. И дед послал корифею напечатанные рассказы. Корифей вызвал и кивнул: – Пишите ".
Это очень любопытно, потому что нигде в Интернете я не нашёл упоминания о том, что Коновалов работал в ЦК партии. О том, что после Пермского педагогического института Коновалов учился ещё в Институте красной профессуры, есть. Но перед этим он, как сказано, работал на Пермском промышленном комбинате, а после Института красной профессуры перед войной преподавал русскую литературу в Ульяновском педагогическом институте. Стесняются, что ли, указать работу Коновалова в ЦК его биографы?
А стесняться, по-моему, следует не его службы, а его величания писателем. Потому что был он не писателем, а членом Союза писателей, весьма исполнительным, старательно работающим по лекалам руководства. Недаром его "Истоки" так похожи на бездарные и сервильные романы В. Кочетова. А что остальные его вещи слабее "Истоков" даже самые благожелательные к Коновалову критики признают. Умер 17 апреля 1987 года.
Игоря Леонидовича Михайлова, о ком известно, что он родился 1 октября 1913 года, но неизвестно какого именно числа и месяца 1995 года скончался, после окончания филологического факультета Ленинградского университета и недолгой работы там преподавателем в 1939 году призвали в армию, присвоили офицерское звание и направили служить в г. Калинин (нынче вернули старое название – Тверь), где, в частности, он сотрудничал в дивизионной газете.
Однажды, ознакомившись с армейской столовой, он написал жалобу в стиле известной эпиграммы Пушкина:
Полугорох, полусупец,
полуплевки, полупомои -
ещё не рвёт, но я не скрою,
что скоро вырвет наконец.
Особисты очень заинтересовались такой жалобой. Внедрённый в дивизионную газету стукач донёс, что Михайлов ведёт антисоветские разговоры.
За антисоветскую агитацию его приговорили к трём годам заключения. Работал он на строительстве железной дороге в каторжных условиях: весь день приходилось стоять по колено в болоте. Дошёл до дистрофии. Попал в лазарет, который, по воспоминаниям Михайлова, спас ему жизнь.
В тюрьме, лагерях, ссылке он написал множество произведений – стихов, лагерную трагикомедию "Аська", немало поэм. Не всё из этого наследия сохранилось. Но то, что сохранилось, просто взывает к цитированию. И я не могу устоять. Вот стихотворение "Ночная баня":
Тюремный страж,
суров и озабочен,
стучал ключами, прерывая сон.
Я был разбужен где-то
среди ночи
и почему-то в баню приведён.
Взял шайку. Тепловатая водица
бежит из крана.
Мыла – ни следа.
Я спать хочу.
К чему втолкнули мыться
неведомо зачем меня сюда?
Что за нелепость?
Я ж три дня назад
уже плескался здесь.
Зачем же снова?
Быть может,
был я принят за другого,
и вот распорядились
невпопад?
Что я ещё
предположить могу?
Фантазии бесчинствовать
не ново.
Минута, две -
и вот в моём мозгу
зловещая концепция готова.
Конечно, баня -
фикция, предлог,
для простачков доверчивых ловушка.
А что? Сейчас вот пулей свалят с ног:
им человеческая жизнь – игрушка!
Наверно, собственную
прыть кляня,
сообразили, гады,
что в итоге
им отвечать
придётся за меня,
вот и надумали
убрать с дороги!
А может,
немцы нас уже бомбят?
Вот и пришло
о нас распоряженье:
списать – и всё!
При вражеском вторженье
стреляют же в подвалах всех подряд…
Конечно, днём
я счел бы это бредом,
но тёмный бесконечный коридор
с безмолвной тенью,
крадущейся следом,
настроить мог бы
и на худший вздор.
Меня вели, а сердце, холодея,
предчувствовало,
что ни шаг, финал.
Я мысленно просил:
"Скорей, скорее!",
то ждать переставал,
то снова ждал…
В окне уже ворочалась заря,
и в одиночку
этой ранней ранью
вошёл я с чувством
разочарованья,
что пережил такие муки зря…
Ко мне с разгадкой
через час пришли
(в тюрьме не информируют заране):
нас из Калинина
в Москву везли,
положена перед этапом – баня!
После окончания срока заключения был мобилизован на строительство завода авиационной фанеры. Демобилизован в 1957-м. Переехал в Таганрог, где работал учителем, инспектором РОНО, заведующим отделом газеты "Таганрогская правда".
Вернулся в Ленинград в 1957 году. Занимался профессиональной литературной работой. Выпустил 15 книг собственных стихотворений, 3 книги переводов с коми поэта С. Попова. Переводил украинских и белорусских поэтов.
Собирал материалы о жизни и творчестве Льва Николаевича Гумилёва. Подготовил машинописный двухтомник его произведений.
Но читатели больше всего ценят его тюремные вещи. Особенно популярны трагикомедия "Аська" и "Сказка, скользкая немножко".
Великоваты для цитирования. Так что советую прочитать самим.
* * *
Симон Львович Соловейчик (родился 1 октября 1930) в "Литгазете" был фигурой легендарной и невероятно уважаемой. Он не так часто у нас печатался, но всегда с прекрасными, отточенными по мысли и форме статьями по педагогике. Он был первооткрывателем многих учительских талантов, педагогических школ, направлений. Разумеется, в советских условиях не всякое горячо пропагандируемое им направление, приветствовалось, и не каждый учитель, о котором Сима (так все его звали) писал с обожанием, вызывал те же чувства у тех, кто был приставлен руководить педагогикой.
Я знал его ещё со времён "Семьи и школы", и относились мы друг к другу с ровной приязнью.
Мы встречались даже чаще, чем предполагали. То в ЦДЛ оказывались за общим столом, когда в моей и его компаниях находилось некоторое количество общих знакомых. И тогда нередко разъезжались по домам в одной машине. Соловейчик жил на улице Кондратюка в районе метро "Щербаковская" (теперь – "Алексеевская"), и шофёры охотно брались довезти его до этого дома, возможно, известного им тем, что там жили многие журналисты, особенно из "Комсомолки". А бывало, что мы встречались совсем в неожиданных местах, например, в других городах, куда каждый сам по себе приезжал в командировку. Так однажды мы жили с ним в одной гостинице в Ленинграде. Собирались по вечерам в одном из наших номеров и много душевно беседовали. Историй он знал множество, а слушатель я был благодарный.
Мы перезванивались, читая друг друга. Его замечания по поводу моих статей в "Литературке", как правило, были дельны и по существу. Я поздравил его с одной, на мой взгляд, блестящей статьёй в "Новом мире", которая заканчивалась феноменальным разбором послания Пушкина ребёнку, сыну князя Вяземского. Он был обрадован, сказав, что иные пушкинисты не приняли его анализа, считая, что и не анализ это вовсе, а голая эмоция. Я успокоил его, сославшись на высказывание Тынянова о том, что пушкинисты Пушкина давно уже не читают, они читают друг друга!
А в горбачёвское время Сима вдруг исчез. Потом выяснилось, что его старый товарищ по "Комсомольской правде" Александр Пумпянский, любивший и Соловейчика и работавшую в "Комсомолке" его жену Нину Алахвердову, возглавил журнал "Новое время", зачислил Симу в штат и отправил почти в кругосветное путешествие. Деньги у журнала тогда были немалые, тираж солидный, и многие стали покупать и даже выписывать "Новое время" не только из-за ярких перестроечных статей, но из-за очерков Соловейчика, которые более-менее регулярно печатались: "Я учусь в английской школе", "Я учусь в американской школе", в мексиканской, в австралийской, в японской, в кенийской – в каких только странах и на каких континентах ни побывал Симон Соловейчик, и сколько разных систем образования он ни описал!
В это время я уже стал заместителем редактора отдела литературы в "Литгазете". Партийность больше не имела ровно никакого значения, и я возглавил отдел русской критики, но впереди отдалённо замаячила возможность иметь собственное дело.
Против подобной перспективы я не устоял. Купил в Госкомпечати красивую лицензию, которая засвидетельствовала, что я становлюсь владельцем журнала "Юный словесник". Я мечтал об издании занимательного литературоведения. И вот – вроде близок к осуществлению своей мечты. Аббревиатура журнала "ЮС" обозначала ещё и букву древнерусского алфавита, точнее – две буквы, и я решил, что юс большой будет сопровождать материалы для старших школьников, а юс малый – для младших. Стал обзванивать знакомых, заказывать им материалы для журнала, все соглашались писать.
Но хорошо, что сгоряча я не ушёл из газеты. Потому что от лицензии на журнал до его выпуска нужно было, как выяснилось, пройти через многие препятствия, заплатив при этом немалые деньги. Хотя и тысяча, которую стоила лицензия, была тогда очень приличной суммой. Ткнувшись в одну юридическую контору, где мне предложили по всем правилам написать устав, в другую, бравшуюся составить бизнес-план, суммировав всё, что мне придётся заплатить одним только юристам, я понял, что у меня не хватит средств ни для оплаты типографских услуг, ни даже для того, чтобы купить бумагу хотя бы на пятитысячный тираж. Коммерсант из меня получался никудышный.
И тогда я задумался о спонсоре. В его поисках я дал интервью о придуманном мною издании нашему отделу информации и журналу "Детская литература". Обширная почта и многочисленные звонки показывали, что моя идея многим пришлась по вкусу. Если такой журнал будет выходить, – говорили или писали многие, – они с удовольствием его выпишут.
Спонсоры не отзывались. Зато отозвался Симон Соловейчик:
– Что это за журнал ты хочешь выпускать?
Я объяснил.
– Дело в том, – сказал мне Симон Львович, – что я начинаю издавать газету "Первое сентября" с множеством предметных приложений. Там будет и "Литература". Ты созвонись с заведующей всеми приложениями Татьяной Ивановной Матвеевой, и думаю, что она всё, что ты уже собрал для своего журнала, у тебя возьмёт.
– А как же мой "Юный словесник"? – спросил я.
– Ну, пусть пока он называется приложением "Литература", а дальше – видно будет!
Татьяна Ивановна приняла меня очень любезно, сказала, что может с сегодняшнего дня оформить на ставку консультанта приложения, но что главного, даже двух главных редакторов "Литературы" она уже взяла.
Я согласился. Тем более что время было смутное, и ставка консультанта была даже больше ставки заведующего отдела "Литературной газеты".
Но когда вышел первый, а потом второй пробный номер приложения, я обомлел. Никакой занимательности. Какой-то натужный юмор, типа: "Однажды Ивану Андреевичу Крылову выпал кусочек сыра". Мною принесённый материал затерялся в непонятно кому адресованному капустнике. Оба главных редактора – молодые ребята радовались: "Мы привезли пачку газет в Крупу, их мгновенно разобрали и так ржали, читая!" (Крупа – это областной пединститут имени Крупской. Теперь он университет.) Я отправился к Матвеевой. "Пока я – главный редактор всех приложений, – сказала мне она, – никакого литературоведения в "Литературе" не будет. Я этого не допущу". Очевидно, она предполагала и дальше издавать приложения в виде юмористических капустников.
Я решил уходить.
Но только я это про себя решил, как позвонила секретарь Соловейчика и позвала меня к нему.
– Мне нужен главный редактор "Литературы", – озабоченно сказал Сима.
– У тебя же есть целых два!
– Почитай, – и он протянул мне "Учительскую газету".
Большой коллектив редакторов приложений во главе с Татьяной Ивановной Матвеевой обвинял Симона Львовича Соловейчика в некомпетентности и в неумении уживаться с людьми.
– Мы с тобой часто совпадали, – вспомнил Сима несколько эпизодов, в том числе и тот, как мы в один день с ним получили писательские билеты, – давай совпадать дальше. Но, старик, сроки чудовищно сжатые. Сможешь за неделю не только подобрать команду, но выпустить номер?
– Смогу, – сказал я. – У Матвеевой лежит готовый номер по Горькому, который я собрал.
– А из "Литературки" можешь не уходить, – сказал Соловейчик. – Работай у меня по договору. Впрочем, действуй, как тебе будет удобней.
У него я проработал до самой его смерти – 18 октября 1996 года. И потом ещё девять лет.
Мне очень нравится его книга "Учение с увлечением". Нравится, начиная с самого названия: без увлечения учение превращается в мучение. Поэтому я ценил работы своего старшего товарища, понявшего такую простую и такую почему-то недоступную чиновникам от образования истину.
Есть такое понятие: душеполезное чтение. Вот к нему и относятся работы Симона Львовича, любившего детей, знавшего детскую психологию, умевшего передать другим педагогам свою страсть: учить с увлечением!
2 ОКТЯБРЯ
С творчеством Сергея Сергеевича Заяицкого (родился 2 октября 1893 года) меня познакомил Сергей Дмитренко, работавший моим заместителем в газете "Литература", которую я тогда возглавлял. Дмитренко вообще очень начитанный человек. Я благодарен ему за приобщение к этому талантливому писателю.
Близкий приятель Булгакова, Заяицкий тоже показывал абсурд окружавшей его советской жизни. Тоже прекрасно владел языком, юмором, умением описывать фарсовые ситуации. И при этом нисколько не походил на Булгакова. Работал в другом – небулгаковском – жанре трагикомедии.
Своему "Жизнеописанию Степана Александровича Лососинова" (1928) он ставит подзаголовок "трагикомическое сочинение". Эпитетом "трагикомический" обозначены некоторые его рассказы. Но даже если бы и не было этих авторских подсказок в определении любимого жанра Заяицкого, мы бы не ошиблись: привычные понятия в его творчестве часто отказываются быть привычными, становясь необычными.
Подобный художественный приём он демонстрировал ещё в ранних своих стихах:
Что задумался? – Вино
В кубке искрится и блещет,
Посмотри лишь, как оно
На огне огнём трепещет.
Ты задумался о ней,
О, патриций благородный?
Об огне её очей,
Речи лёгкой и свободной?
Не грусти – любовь пройдёт,
И в вине огня довольно,
И вино не хуже жжёт,
Только сладко, а не больно!
Здесь Заяицкому 17 лет. Для юноши такое осмысление любви странно. Тем более фактическая её дезавуация: убеждённость в том, что "любовь пройдёт", призыв пренебречь ею ради того, что тоже "жжёт, только сладко, а не больно!".