Много-много было друзей, этих незабвенных школьных друзей, при воспоминании о которых я не могу оставаться равнодушным. Я не могу вспомнить иначе, кроме как с любовью и уважением, о своем лучшем и верном друге детства (имени его я не буду называть), жизнь которого была моей жизнью, мечты и стремления - моими стремлениями. Наружностью и внешним видом он ничем не отличался от всех остальных товарищей, но какая чистая была у него душа, полная благородного чувства дружбы, занявшего большое место в его детских пониманиях.
Мне очень нравился его характер, и в некотором смысле я даже старался подражать ему. Обычно безудержно веселый, жизнерадостный, он становился порой непонятным для меня: сидит где-нибудь один, думает и вдруг?… на таких всегда веселых, полных жизнеутверждающей силы, глазах, показываются слезы! Таким и останется он навсегда в моей, памяти: то безудержно веселым, жизнерадостным, счастливым, то грустным, печальным и впечатлительным.
Всюду бывая с ним вместе, мы исходили вдоль и поперек все окрестности города. Не зная усталости и отдыха, с ватагой "верных" и "бесстрашных" друзей бегали мы по пыльным дорогам с засученными штанами, с палками вместо сабель и с криком "Ура!" разгоняли собак, куриц и кошек, воображая себя кавалеристами. Недаром же они нас боялись "как огня"!
Насвистывая какую-то беспечную, по нашему мнению, геройскую мелодию, "галопом" бежали мы к обрывистому берегу реки, чтобы искупаться в ее прохладной воде, чувствуя себя наверху блаженства.
Часто, бывая в лесу, мы разводили огромный костер, который иногда достигал вершин низких деревьев, и прыгали с разбегу сквозь бушующее пламя, а потом, крайне довольные, доставали из самого далекого уголка самого незаметного кармана две папироски и закуривали, воображая себя такими же взрослыми, как и наш старый и любимый учитель истории. Конечно, все это делалось в "глубокой" тайне от учителей, с мнениями, советами и наставлениями которых мы еще не могли мириться и соглашаться, а в их правоте убеждались уже позднее.
Так сидели мы около костра целыми часами, не замечая, как лес уже окутывал вечерний туман…
…С тихой задумчивостью лежал он, облокотившись на локоть у костра, и смотрел в его яркое пламя, вероятно, мыслями уносясь за "тридевять земель, в тридевятое царство". И стоило только одному из нас сказать вслух слово, как через несколько минут мы уже забывали даже, где находимся…
Размечтаемся… Никто не удержит!
Все с той же знакомой усмешкой начнет он рассказывать до мельчайших подробностей все свои похождения, когда-либо совершившиеся без моего участия. И с такой чистой откровенностью!
Страстно любил он мечтать (так же, как и я), мечтать о "путешествиях", о бурях в море, воспоминание о которых обоих влекло нас в мир мечтаний и грез…
Но не только мечтать любил он, любил он различного рода "тайны", споры, драки… Любил он и свою школу, а вместе с ней и лучших учителей.
Но все-таки больше всего, как мне кажется, любил, ценил и берег он дружбу! Уже впоследствии, когда нам пришлось расстаться, он на память мне написал стихотворение, в котором говорил, как бы одновременно выражая и мои мысли:
Сначала нам просто
хотелось дружить,
А после, когда
повзрослели,
Я понял, без близкого
друга не жить!
Без дружбы мы жить
не хотели…
Да, хорошо в зимнее время, распахнув полы пальто, мчаться с горы навстречу обжигающему лицо ветру; хорошо в летнее время искупаться в прохладной воде, веселой при солнечном свете речки; хорошо бегать до безумия, играть, кувыркаться, а все-таки лучше всего проводить летние вечера в лесу у костра, пламя которого прорывает сгущающуюся темноту наступающего вечера, освещая черные неподвижные тени, падающие от деревьев, кажущиеся какими-то таинственными существами среди окружающей тишины и мрака…
А сколько разных историй было в лесу!
Помню, как я однажды далеко ушел от своих товарищей и совершенно неожиданно встретился лицом к лицу с медведем. Таким страшным он показался мне! Он нисколько не испугался меня (хотя говорят, что медведь боится людей), а наоборот, с каким-то диким ревом бросился мне навстречу; вероятно, с неотразимым желанием смять меня, раздавить, уничтожить…
Первой мыслью моей было бежать, бежать от этого страшного "чудовища", но ноги не повиновались мне, они подгибались от неописуемого страха, так сильно охватившего мою детскую душу. Вдруг какая-то неведомая мне самому сила придает мне небывалую смелость и решительность, я выпрямляюсь, выхватываю охотничий нож (он висит у меня сбоку) и с криком, который по силе и ужасу не уступает реву самого медведя, бросаюсь ему навстречу…
Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, медведь, издав какие-то странные, полные скорби звуки, вероятно, сожалея о своей безвременной кончине, как-то тяжело бухнулся около моих ног…
Я победил в поединке!
Может быть, все это покажется невероятным, но, представьте себе, как часто такие истории и им подобные видел я во сне в те же темные тотемские ночи, засыпая под заунывную песню ветра, свистящего в трубе.
Впрочем, часто сны мои пророчили "нечто ужасное". Уже днем в канцелярии школы в роли медведя выступал директор или учитель. Нападая, он кричал на меня за то, что я всегда ношу с собой в кармане маленький самодельный ножик. Как похоже на сон! Но, в отличие от него, я уже так и не мог до конца собраться с силами и мужеством, чтобы хоть чем-либо воспрепятствовать разбушевавшемуся гневу директора.
Я стоял пристыженный, опустив голову, и в то же время злой: директор казался нам в то же время самым страшным и вредным человеком, какие только есть на земле! Неужели он не понимает, что так трудно быть без своего собственного ножика! Нелегко бродить без него в лесу, нелегко без него сделать свисток из ивового прута, вырезать свою фамилию на подоконнике или парте!
И как обидно, когда после всего этого твой же друг, верный соратник всех проказ и мальчишеских проделок, с независимым видом и недоброй усмешкой, с видом взрослого человека произнесет: "Я бы ни за что не отдал свой ножик! А ты испугался!"
…По-прежнему тихо, почти беззвучно шумели старые березы в лесу в безветренные дни, а вместе с порывами ветра громко плакали, почти стонали, как будто человеческою речью старались рассказать все, накопившееся на душе за эти долгие годы бесконечного молчания. По-прежнему с какой-то затаенной, еле заметной грустью без конца роптала одинокая осина, вероятно, жалуясь на свое одиночество… По-прежнему спокойно и плавно уносились легкие волны Сухоны в безвозвратную даль… Вместе с ними уносились и почти не возвращались больше беззаботные игры, беспричинный смех, шалости, баловство и все то, чем так богаты годы детства. Постепенно сама же жизнь научила нас быть вдумчивей и серьезней.
С каждым годом становясь все более взрослей и умней, мы начинали понимать, что всем самым лучшим, радостным и счастливым в детстве мы обязаны Родине, школе, учителям, которые не так уж страшны, как мы предполагали ранее. Мы начинали понимать и то, что совершенно необязательно ходить в лес с ножиком, вырезать на партах фамилии, что совершенно не нужны споры и драки между своими же друзьями в горячем стремлении не подорвать свои "авторитет".
Настал год прощания со своим родным, любимым уголком…
Я убеждаюсь также, что именно этому уголку я и все мои товарищи обязаны безграничной любовью к нашей несравненно дорогой и любимой Родине, воспитавшей нас и открывшей перед нами светлые дороги юности, дороги в будущее!
О ГЕНИАЛЬНОСТИ
Не только Россия богата талантами. Очень богата была поэтами Франция. Один из них, например, Верлен. Рембо еще был, Бодлер. Верлен совершенно почти ничего не написал. Но он написал одно прекрасное стихотворение, которое называется "Осенняя песня", которая, кстати, слабее моей. И его назвали гениальным поэтом. И еще один был гениальный поэт Рембо. Он написал всего-навсего восемнадцать стихотворений. И каждое из них гениальное. Всего-то книжечка маленькая. Брошюра.
Опять оставляю экскурс во французскую поэзию. Перехожу к русской, Тютчев. Он прожил долгую, такую прекрасную, плодотворную жизнь. Он за 72 года своей жизни написал всего двести стихотворений. И все шедевры. До одного. Шедевры лирические: "Есть в осени первоначальной", "Зима недаром злится", "Люблю грозу…" И еще несколько стихов политического содержания. Стихов очень сильных. У Тютчева даже политического содержания стихи полны смысла, силы мысли, поэтического могущества. И недаром Ленин, когда ездил, нередко брал с собой томик Тютчева. А вот один из наших современников, поэт политического момента, издал недавно книжку стихов в двадцать печатных листов, что редко когда-либо издавал какой-либо поэт настоящий. Но это были скромные поэты, а этот никогда не был скромным, бог его обидел… скромностью. Его стихи совершенно не идут в сравнение с теми, которые написал Тютчев на политические темы, которые живы и сейчас.
Вот и гениальность. Я ведь не говорю, что гением может быть только поэт. Каждый человек должен делать свое дело. Быть мастером в своем деле.
МОЯ БИБЛИЯ
"Евгения Онегина" я считаю своей библией. Писарев разгромил Пушкина. Он написал: "Вот мы говорим: Байрон, Гете, Данте. Пушкин не только не может вставить слово в разговор этих важных господ, но он даже не может понять, о чем беседуют эти великие господа!" После этого тридцать лет было молчание вокруг имени Пушкина, даже после выступления Достоевского на открытии памятника Пушкину в 1880 году.
И что же? К Пушкину приходят все великие мира сего, все культурные люди, чтобы поклониться этому гению русской культуры.
А что Писарев?..
СОЧИНЕНИЕ
Образ Катерины по пьесе А. Островского "Гроза"
…Катерины? Вследствие чего и почему разыгралась та суровая жизненная драма, невинной жертвой которой стала Катерина?
Детство и юность свою Катерина провела в родной семье, в обстановке всеобщей любви и заботы. Матушка в ней "души не чаяла" и потому ни в чем не стесняла ни свободы Катерины, ни пробуждающихся в душе ее страстей и желаний, ни детских забав и увлечений. Естественно, что в такой обстановке Катерина, как всякий человек на ее месте, чувствовала себя вполне счастливой. Душа ее, восприимчивая и признательная, настраивалась к добру и любви; Катерина во всем старалась бить честной и правдивой, но… знала ли она, какие беды накликает на себя, стараясь быть честной, какой страшной трагедией увенчаются ее старания? К счастью и сожалению, она не знала ни того, ни другого, и весь мир являлся перед ее, еще не тронутым бурями горьких мук, воображением какой-то замечательной, прекрасной сказкой, где и рассказы странниц, богомолок, и вышивания по бархату, и уход за любимыми цветами, которых у Катерины было "много-много", и, наконец, посещение церкви, - все рождало в голове ее мечты и грезы, побуждало любить и идеализировать не только всякое явление жизни, но и вообще, все, ее окружающее. Она с умилением и восторгом внимала наставлениям и советам старших, которыми, по ее мнению, давно постигнуты "тайны и секреты" этой замечательной сказки-жизни. Не случайно поэтому, что в душе Катерины, в ущерб другим ее качествам, развиваются черты крайней религиозности - результат другого воспитания, цели которого в то время, в основном, сводились к одному - возбуждению у человека страха перед богом.
"…Натура мечтательная, впечатлительная, непосредственная, с характером по преимуществу "любящим и идеальным", Катерина в то же время обладает пылкой и страстной душой. "Такая уж я зародилась горячая!" - говорит она. В этом мы еще раз убеждаемся из ее же слов, как она, еще "лет шести", из-за какой-то обиды в доме убежала вечером к берегу Волги, села в лодку, отпихнула ее от берега, и… на другое утро нашли ее уже верст за десять!
Возможно, Катерина и не желала и не хотела ждать большего от жизни, возможно, она всю бы жизнь свою была такой "поэтически" настроенной, религиозно-мечтательной, сохранила бы пылкость чувств и воображения, но… к несчастью, человек мажет быть "поэтически" настроен до тех вер, пока жестокие удары судьбы не развеют нелепых представлений его о жизни, как об источнике единственно счастья и радостей. Жизнь - эта суровая проза, вечная борьба, в результате которой именно и должен человек добыть себе счастье, если у него для этого достаточно духа и воли… Впрочем, не следует склоняться к умозрению: достаточно сказать, что жизнь - суровая проза, и поэтому Катерина, полная романтики и поэзии, горько разочаровывается в ней, столкнувшись лицом к лицу с ее неумолимыми ударами, куда только Девались и прежняя восторженная мечтательность, и пылкость воображения, когда, оказавшись в доме Кабановой, замужем за нелюбимым ею Тихоном, она попала под власть самодурного, назойливого, жестокого характера своей свекрови? Нельзя сказать, что она вообще лишилась дара мечтать и воображать - в ней только притупилась прежняя восторженность, в силу чего она не в состоянии была идеализировать и "поэтизировать" свою и чужую жизнь, поблекла и потускнела яркая, пылкая фантазия. И неудивительно! Вообразите себе на мгновение, что вас лишили цветущей и солнечной родины, где все так близко и дорого вам и, доставив в чужой, неведомый, неприветливый край, заставили вас рыть себе могилу… О, как бы возрадовалась душа! Какими бы удивительно пламенными и нежными аккордами отзывалось ваше "чуткое" сердце на всякое проявление "заботы" и "внимания" о вас, приговоренных к смерти! Пожалуй бы, не хватило чувств!
В горькой иронии сказанного не приходится сомневаться, но именно такая участь постигла Катерину в доме Кабановой. И хотя Катерина стала жертвою такой незавидной участи, все же доброе и любящее от природы сердце ее даже в эту трудную минуту не способно ожесточиться, и как дорого обходилась ей эта идеальная душевная чистота, жестоко поруганная, но ничем не запятнанная! Разумеется, многое в постигшем ей несчастье Катерина воспринимала как должное, как наказание от бога, однако постоянные, назойливые и грубые наставления Кабанихи, ее самодурные проявления власти, ласки нелюбимого Тихона угнетают, давят ее… Таким угнетающим, порою раздражительным бывает однообразное и надоедливое пиликанье "неудавшегося" гармониста, который в "припадке" творческого вдохновения, упиваясь "поистине гармоничными" мелодиями, забывает или же вообще не хочет обольстить вниманием желания и вкусы других. Невольно вырывается в адрес этого не в меру "забывчивого" горе-музыканта: "Знаешь, друг, смени-ка ты пластинку!", или короче, но убедительней: "Да замолчишь ли ты?!"
Однако будем ли мы вправе обвинить Катерину в том, что она не в состоянии сбросить с себя ярмо чужой, опостылевшей ей, власти (власть в руках Кабанихи - та же гармонь в руках гармониста) не иначе, как броситься в бездну и этим лишить себя от всех мучений? Нет: она в силах только заявить протест, бросить вызов самодурной силе, что именно и доказала сама Катерина, покончив впоследствии жизнь самоубийством.
Сколько бы времени еще продолжались страдания Катерины - неизвестно, если б неожиданно не повеяло надвигающейся развязкой. Томительное однообразие ее жизни нарушается появлением на ее жизненном пути Бориса Григорьевича, о котором, без дальнего отлагательства, нужно сказать, что это был доброй и чистой души, умный и образованный, понимающий Катерину, хотя, в силу занимаемого им положения в обществе и, как видно, укоренившегося в нем воспитания, безвольный… Он также же, как и Тихон, является жертвой "темного царства", т. е. всецело находится в его власти.
Надо думать, какую бурю еще не растерянных чувств могло поднять в душе Катерины это новое знакомство, новая встреча. Со свойственной ей страстностью она крепко полюбила Бориса, что именно и дает нам основание думать о близкой развязке: это весьма понятно вытекает из совокупности анализов обстоятельств, характеров и общественного порядка.
Итак, Катерина нашла любимого человека! Но разве это счастье пришло? Нет! В лучшем случае, такое счастье можно назвать лишь счастливым мгновением. Убедительнее же то, что оно лишь ускорило гибель Катерины. Она хорошо понимает это и боится его, гонит его от себя, как призрак, не верит ему, как обманчивой игре воображения, боится совершить грех, запятнать свою совесть и долг перед мужем. Еще и еще раз видим и убеждаемся мы, насколько высоко стоит Катерина в понятиях о нравственности над окружающими людьми! Она умоляет Тихона взять ее с собой, увезти отсюда, от Бориса, но тот, безвольный и ограниченный человек, совершенно непонимающий Катерину, грубо отталкивает ее в эту решающую минуту. Что можно ожидать? Катерина вся и без колебаний отдается Борису, и подлежит ли сомнению ее совершенная невинность?
"Катерина и любит не так, как другие женщины, окружающие ее. Она готова на все для любимого человека, преступая даже те понятия о грехе и добродетели, которые были для нее священными". Ее не страшит даже суровое осуждение общества. "Уж если я греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?" - говорит она, и мы ясно слышим в ее словах решительный протест, который сама Катерина вряд ли до конца понимала, и вряд ли он являлся следствием каких-либо "холодных умозаключений". До конца дней оставаясь верной своим взглядам и убеждениям, Катерина все же глубоко чувствует и переживает свою вину перед мужем. Ей, не знавшей никогда угрызений совести, слишком уж тяжело обманывать мужа и людей, скрывать от них совершенный грех. "…Не могу я терпеть! Матушка! Тихон! Грешна я перед Богом и перед вами!" - в конце концов публично признается Катерина… Сколько смелости! Сколько силы и решимости! Твердо зная, что люди не простят ей греха, что не замолить его и перед богом, она все же делает этот отчаянный шаг во имя правды и справедливости!
…Силы "темного царства" сдвигались над Катериной… "Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу - все равно. В могиле лучше… Под деревцем могилушка… Как хорошо…", и… единственный "луч света в темном царстве" навсегда скрывается в пучине волн холодной и равнодушной бездны…
Теперь для нас понятно, какой безотрадной и неприветливой была жизнь женщины, и какое бесправное, униженное положение занимала она не только в человеческом обществе вообще, но и даже в своем семейном кругу. Власть мужа и тирания "матушек" - для нее закон и нарушать его - тягчайшее преступление. "В могиле лучше…", и в этом страшная причина того, что "не один, не исключение, а целая масса людей, подверженных тлетворному влиянию Диких и Кабановых", в смерти находят свое избавление от мук земных. Знать бы об этом… "и не чаять для них избавления - это, согласитесь, ужасно!".