Это был уже третий фронт, на котором доводилось служить Маркову. В отличие от Юго-Западного и Кавказского, где шли постоянные бои, на Западном фронте (главнокомандующий - генерал от инфантерии А. Е. Эверт ) с лета 1916 года, после окончания Барановичского сражения, царило относительное затишье. Линия обороны здесь стабилизировалась еще осенью 1915-го. Никто не предполагал, что Русская императорская армия доживает последние дни и что ее конец настанет вовсе не в изматывающих сражениях с внешним врагом, а от руки врага внутреннего…
Сохранились дневниковые записи Маркова начала марта 1917 года, которые позволяют судить о том, как генерал воспринял Февральский переворот.
"1 марта. Был у Горбатовского. Говорили о событиях в Питере. Дай Бог успеха тем, кто действительно любит Россию…
2, 3, 4 марта. Все отодвинулось на второй план, даже война замерла. Телеграмма за телеграммой рисуют ход событий. Сначала все передавалось под сурдинку, потом все громче и громче. Эверт проявил свою обычную нерешительность, задержав ответ Родзянко . Мое настроение выжидательное; я боюсь за армию; меня злит заигрывание с солдатами, ведь это разврат и в этом поражение. <…> Я счастлив буду, если Россия получит конституционно-демократический строй и пока не представляю себе Россию республикой.
5 марта. <…> Наша поездка на вокзал; говорил с толпой на дебаркадере; все мирно, хорошо…
7, 9 марта. Все то же. Руки опускаются работать. <…> Многое подлое ушло, но всплыло много накипи. Уже в № 8 от 7 марта "Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов" появились постановления за немедленное окончание войны. Погубят армию эти депутаты и советы, а вместе с ней и Россию" .
Анализируя эти записи, легко заметить, что 38-летний генерал ни словом не упоминает ни об отречении императора, ни о самом факте ликвидации монархии в стране. Вряд ли Марков обошел бы вниманием эти события, будь он ярым монархистом; таких среди молодых представителей генералитета вообще было сложно найти. Впрочем, пока он не представляет себе Россию республикой. Пугающе-пророческими выглядят строки о "депутатах и советах", которые могут погубить армию. Развал России действительно начался именно с армии, точнее, с издания Петроградским советом Приказа № 1, который был составлен и выпущен еще до отречения Николая II . Согласно этому приказу, в каждой воинской части создавался свой комитет, который должен был контролировать командиров и имел право оспаривать и отменять их приказы. Тем самым уничтожался один из главных принципов военной службы - единоначалие.
Впрочем, в "заигрывании с солдатами", о котором Марков с опасением писал в записи от 2–4 марта, Сергею Леонидовичу в скором времени пришлось участвовать и самому - в Брянске начались волнения гарнизона, и Марков должен был его "успокоить". Вряд ли это была его инициатива; скорее всего, старик Горбатовский в приказном порядке поручил дело молодому, энергичному генералу, имевшему большой опыт выступлений перед аудиторией. 10 марта Марков отметил в дневнике: "Получено приказание выехать в Минск для поездки в Брянск. Мое первое выступление перед толпой" . В Брянск генерал прибыл 13 марта и сразу же попал в горячую революционную "кашу" - солдаты местного гарнизона арестовали 20 офицеров, в городе шли погромы. Сергей Леонидович сразу же вступил в переговоры с местным советом и смог добиться освобождения арестованных. Но после полуночи настроение толпы изменилось, и сразу несколько рот направились к вокзалу, чтобы арестовать приезжего генерала. Марков, перекрикивая злых, перевозбужденных людей, обратился к толпе с речью, помимо прочего произнеся и такую фразу:
- Если бы тут был кто-нибудь из моих железных стрелков, он сказал бы вам, кто такой генерал Марков!
- Я служил в 13-м полку! - внезапно отозвался из толпы какой-то солдат.
- Ты?..
Генерал растолкал окружавших его, подошел к солдату и с силой взял его за ворот шинели.
- Ты? Ну так коли! Неприятельская пуля пощадила в боях, так пусть покончит со мной рука моего стрелка!
Солдат засмущался, а толпа… заревела от восторга и зааплодировала. В Минск Марков уезжал вместе с освобожденными офицерами под крики "ура" в свой адрес…
Конечно, Маркову тогда неимоверно повезло. Ведь не окажись в толпе бывший стрелок 13-го полка, и Сергей Леонидович неизбежно пал бы жертвой жестокого самосуда. Несмотря на то что Февральский переворот любили именовать бескровным, уже в первые дни "демократической" власти в стране начались убийства офицеров. На языке тех лет они скромно именовались эксцессами…
Март и апрель прошли для Сергея Леонидовича в непрерывной работе. 18 марта он был единогласно избран в армейский и Молодечненский гарнизонный комитеты и стал одним из фронтовых "главноуговаривающих" - так теперь именовались офицеры, умевшие найти ключ к сердцам солдат, вникнуть в их требования. Так, 24 марта он до двух часов ночи "уговаривал и разговаривал" с представителями 445-го пехотного Темниковского полка 112-й пехотной дивизии, позиция которых сводилась к фразе "Воевать хотим, а на позицию не желаем". 31 марта по приказу командарма Марков отправился на позиции 2-го Кавказского армейского корпуса, в котором недавно "революционный" прапорщик 25-го гренадерского (703-го пехотного) Сурамского полка А. И. Ремнев во время митинга сместил командира, заслуженного генерала от артиллерии С. Мехмендарова , и "вручил" командование корпусом начдиву 51-й пехотной дивизии генерал-лейтенанту В. О. Бенескулу Марков резко осудил поведение Бенескула, в лицо высказал генералу все, что о нем думает. А 2 апреля ему рассказали, что Бенескул застрелился, не пережив позора. "Мне в первый раз в жизни сказали, что я убийца, - записал в дневнике Марков. - Не выдержал, сделалось дурно, самосознание говорит, что я виновен. Не надо было говорить Бенескулу о некорректности его принятия корпуса из рук прапорщика Ремнева. Я должен был знать его слабость духа, воли, его мягкость. Вечером собрались все наши комитеты и многочисленная публика; я пришел и, заявив, что я убийца, просил судить меня. Через несколько времени за мной прибежали офицеры и солдаты с просьбой выслушать их постановление. Мое появление, чтение постановления, в котором говорилось, что я поступил как честный солдат и генерал, и мой уход - сплошная овация всего собрания" .
Но оправдание не принесло Сергею Леонидовичу успокоения. 10 апреля он написал заявление об освобождении от членства в обоих комитетах. На душе становилось все тяжелее и тяжелее, вера в то, что удастся наладить простые и доверительные отношения между офицерами и солдатами, избавиться от "плохого" старого и вжиться в "хорошее" новое, таяла с каждым днем. 13 апреля Марков записал: "Я верю, что все будет хорошо, но боюсь - какой ценой? Мало говорить - война до победного конца, но надо и хотеть этого…"
Два дня спустя Сергей Леонидович после долгого перерыва получил назначение в строй, на должность командующего 10-й пехотной дивизией (37-й Екатеринбургский, 38-й Тобольский, 39-й Томский и 40-й Колыванский пехотные полки). Это назначение было связано с так называемой "гучковской чисткой", которую переживала армия в эти дни: военный министр Временного правительства А. И. Гучков избавлялся от "старорежимных" командиров, не проявивших за первые месяцы лояльности к новым армейским реалиям. Одновременно шло выдвижение тех, кто "воспринял требования момента". Прежний комдив 10-й дивизии генерал-майор Д. Т. Надежный ушел на 3-й армейский корпус, а его место досталось Маркову. Впрочем, никакими подвигами 10-я дивизия в краткий период его командования не блистала, занимаясь тем же, чем и весь фронт, - бесконечными митингами по любому поводу. 12 мая 1917 года, меньше чем через месяц после получения должности комдива, Марков снова вернулся в штаб. Но на этот раз его ждала святая святых действующей армии - Ставка Верховного главнокомандующего.
С августа 1915 года Ставка размещалась в белорусском городе Могилёве, который тогда называли Могилёвом-Днепровским или Могилёвом-Губернским - чтобы отличить от Могилёва-Подольского. Пост Верховного главнокомандующего после падения монархии занимал генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, которого Марков знал уже десять лет. Но главное: начальником штаба Ставки еще 5 апреля был назначен добрый знакомый Сергея Леонидовича по 4-й "железной" бригаде - Антон Иванович Деникин. Генерал-квартирмейстером при нем месяц как был талантливый и энергичный генерал-майор Я. Д. Юзефович , который после прибытия Маркова стал 1-м генерал-квартирмейстером; Сергей же Леонидович получил должность 2-го генкварта. Отношения между генералами установились теплые, дружеские, возникла надежда на то, что удастся наладить продуктивную работу.
Впрочем, эти надежды Маркова тоже рухнули достаточно быстро. Дело было в манере главковерха вести дела: Алексеев стремился сосредоточить в своих руках все рычаги управления армией, а начальнику штаба и обоим ген-квартам доставалась роль технических помощников, с чем они мириться не желали. Деникин и Юзефович начали поговаривать об уходе, Марков тоже. "Много раз втроем (я, Юзефович, Марков) мы обсуждали этот вопрос <…>, - вспоминал А. И. Деникин. - Марков заявил, что без нас не останется ни одного дня. Наконец, я решил поговорить откровенно с Михаилом Васильевичем. Оба взволновались, расстались друзьями, но вопроса не разрешили.
- Разве я не предоставляю вам самого широкого участия в работе; что вы, Антон Иванович? - совершенно искренно удивился Алексеев, в течение всей войны привыкший к определенному служебному режиму, казавшемуся ему совершенно нормальным.
Опять "конференция" втроем. После долгих дебатов решили, что общий план кампании 17-го года разработан давно, и подготовка ее находится уже в такой стадии, что существенные перемены невозможны, что детали сосредоточивания и развертывания войск, при современном состоянии их, - вопрос спорный и трудно учитываемый; что некоторые изменения плана нам удастся провести; наконец, что наш уход in corpore (сообща. - В. Б.) мог бы повредить делу и пошатнуть, и без того непрочное, положение Верховного. И поэтому решили потерпеть" .
"Терпеть" пришлось недолго. В ночь на 22 мая Алексеев был извещен телеграммой о том, что пост Верховного главнокомандующего отныне занимает генерал от кавалерии А. А. Брусилов. К нему и у Деникина, и у Маркова отношение было двойственным: воспоминания о Юго-Западном фронте 1914-го, уважение к талантливому военачальнику - и невозможность смириться с его беспринципностью, угодничеством перед Временным правительством. 31 мая Деникин был назначен главнокомандующим Западным фронтом, а 10 июня Марков стал при нем исправляющим должность начальника штаба. С Могилёвом оба прощались без сожаления; отныне предстояло работать в Минске.
Штаб Западного фронта с 1915 года занимал двухэтажное здание Минской мужской гимназии в самом центре города, на углу Захарьевской и Губернаторской улиц (в июне 1941 года оно погибло во время немецкой бомбежки, сейчас на его месте разбит бульвар; современный адрес - угол проспекта Независимости и улицы Ленина). Фронт готовился к масштабному наступлению, которое было запланировано еще в начале года, до переворота, но сроки которого постоянно сдвигались. И неудивительно, так как "революционная армия свободной России" , развращенная Приказом № 1, который в мае дополнился Декларацией прав солдата и гражданина , была попросту небоеспособна - ее захлестывала политика. Марков, вместо того чтобы заниматься прямыми обязанностями наштафронта, вынужден был большую часть времени тратить на бесконечные заседания всевозможных комитетов и комиссий, рассматривать резолюции, принимать делегатов… "Вся тяжесть сложных взаимоотношений с "революционной демократией армий" легла на голову моего начальника штаба и друга - генерала Маркова, - вспоминал А. И. Деникин. - Он положительно изнемогал от той бесконечной сутолоки, которая наполняла его рабочий день. Демократизация разрушила все служебные перегородки и вызвала беспощадное отношение ко времени и труду старших начальников. Всякий, как бы ничтожно ни было его дело, не удовлетворялся посредствующими инстанциями и требовал непременно доклада у главнокомандующего или, по крайней мере, у начальника штаба. И Марков - живой, нервный, впечатлительный, с добрым сердцем - принимал всех, со всеми говорил, делал все, что мог; но иногда, доведенный до отчаяния людской пошлостью и эгоизмом, не сдерживал своего языка, теряя терпение и наживая врагов" .
Дошло до того, что 15 июля Марков лично обратился с письмом к военному и морскому министру А. Ф. Керенскому, протестуя против подобного положения дел. "Никакая армия, по своей сути, не может управляться многоголовыми учреждениями, именуемыми комитетами, комиссариатами, съездами и т. д., - писал Сергей Леонидович. - Ответственный перед своей совестью и Вами, как военным министром, начальник почти не может честно выполнять свой долг, отписываясь, уговаривая, ублажая полуграмотных в военном деле членов комитета, имея, как путы на ногах, быть может и очень хороших душой, но тоже несведущих, фантазирующих и претендующих на особую роль комиссаров. Все это люди чуждые военному делу, люди минуты, и главное не несущие никакой ответственности юридически. Им все подай, все расскажи, все доложи, сделай так, как они хотят, а за результаты отвечай начальник.
Больно за дело и оскорбительно для каждого из нас - иметь около себя лицо, как бы следящее за каждым нашим шагом.
Все это продолжение разрушения армии, а не созидание ее.
Проще, - нас всех, кому до сих пор не могут поверить, уволить и на наше место посадить тех же комиссаров, а те же комитеты - вместо штабов и управлений". Завершал это письмо Марков так: "Отправляя Вам это письмо, я знаю, что может меня ожидать, но я предпочту скорее быть выгнанным из рядов революционной армии, чем невольно участвовать в ее дальнейшем разложении. Трудно в наши дни оставаться честным человеком, но это единственное право, коего никакими постановлениями отнять от нас, старых и настоящих офицеров, никто не может" .