***
Присяжный "певец Фелицы" (императрицы Екатерины II), создавший в своих стихах богоподобный образ монархини, завесивший его хвалебными одами, навлекший на себя гнев императрицы и обвинение в том, что он пишет якобинские стихи (ода Властителям и судьям, ода На взятие Варшавы), пошел по пути развенчания своего высокого прежнего идеала, когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабостями.
По мере ухода из творчества Державина образа Екатерины на его место выходят образы великих вождей и полководцев того времени: Репнина, Румянцева, Суворова, Потемкина, Ушакова.
Посвящая им свои строки, Державин лепит очертания подлинного главного Победителя России – сказочного вихря – богатыря, твердокаменного росса – всего русского народа (примечание самого Державина к оде На взятие Измаила).
Военные начинания и победы русского дворянства второй половины XVIII в. находят в Державине своего самого восторженного баяна, создателя победных од, поэтики громозвучной. Торжественно приподнятая тональность, патетика военного слова и боевой трубы, мощь образов, метафор и аллегорий – все это составляет глубину и вселенский размах победных од.
По поводу одной из первых таких од Екатерина сказала Державину: "Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как лира приятна".
Державин предстает перед нами по – римски напыщенным и помпезным, по – библейски величественным и громогласным, и по – детски неуклюжимым и причудливым. Эта органическая замесь торчит из него с яркой разностильностью и грубой цветистостью как нечто личное и естественное.
Счастливый богач, он не светский человек: не посещает салоны, балы, не толпится в "передней" временщиков.
Он не паркетный щеголь и шаркун.
Он не участник альковных интриг светских дам, он не пишет им изящные письма, не щебечет и не заливается дворцовым соловьем, он груб и непристоен порой.
В нем нечастые мифологические имена, но в нем вся разномасть словаря и синтаксиса люда простецкого.
Он само неистовство, весь радость и героизм, он ликует по случаю русских побед, как ветхозаветный Исайя, он весь плотское наслаждение с отсутствием меры, как Соломон в "Песни песней", он как Иеремия, обличает и проклинает пороки самодержавия.
Гоголь как – то сказал, что русская поэзия по выходе из церкви оказалась вдруг на балу. Это правильно, но с поправкой, что после церкви и перед балом был русский Прометей Державин.
До него на Руси главным образом была религиозно – церковная литература: апокрифы, жития святых, духовные песни. Державин, в сущности", альфа русской поэзии. То есть бык (семит. "альфа" – бык), который начал пахать новые плодоносящие земли.
Николай Гоголь писал, что поэты России "сделали добро уже тем, что разнесли благозвучие, дотоле небывалое… Поэзия наша пробовала все аккорды". По образному выражению Гоголя, предисловием русской поэзии выступил Ломоносов.
Да, Ломоносов нащупал первые тропки. А верстовую дорогу русской поэзии начал прокладывать Державин. Метафора Белинского как посланница Неба, как голубь с оливкой веткой – он назвал Державина "отцом русских поэтов".
Действительно, стих Гаврила Романовича – прямодушный, простодушный и вместе с тем важный, ворчливый, гневливый, как и подобает отцу.
Его стих пересыпан мужицкими ядреными словечками, простонародными бытовыми картинками, причитаниями и жалобами человека, пожелавшего быть самим собой, как бы трудно это не было.
Строки поэта порой "нехороши", "не грациозны", они как – то корявы и неуклюжи; они неловки, не в такт изяществу, они чертыхаются, хохочут, бранятся и плюются; но какие дерзкие, за гранью чистого вкуса, отчаянные образы и сравнения, но какие взлеты и полеты мысли за пределы "благовоспитанности".
Сколько парадоксального у Державина! "Надгробные там воют лики…", то есть воют лица.
Корифей французской литературы Стендаль как – то писал:
"Я люблю дурное общество, где встретишь больше непредвиденного…".
Державин – сама неукротимость жизни, ничем не сдерживаемая и не ограниченная страсть к радостям жизни, такая здоровая и такая сильная страсть: здесь и примитивный восторг при виде блюд на столе, и возможности всхрапнуть после обеда, и умиление от послушности слуг ("не могут и дохнут"), и библейский пафос справедливости ("Властителям и судьям), и трогательно глубокий монолог о вечности (ода "Бог").
Державин жаждал воинских подвигов и парадов, любви и трепетных ощущений. Он любил жизнь во всей громкой славе российской государственности, с викториями отечественного оружия, с величием русских героев.
Он реально писал " о доблестях, о подвигах, о славе". Писал о том, что хочет действительная жизнь и писал потому, что любил фонтаны жизни, любил то, о чем Блок " забывал на горестной земле".
***
Он по – настоящему заслужил право об этом писать. Потому что испил чашу горестной жизни сполна.
С девятнадцати лет -казарма, солдат черновой работы; только через десять лет он получил первый офицерский чин. Десять лет мучительной солдатской судьбы: муштра, походы, изнуряющая дисциплина. Солдатская служба "поставила" ему вкус к жизни, к ее конкретным радостям, заложила динамит бурлящего характера: сильного духа и крепкой веры в себя.
***
Образом солдатского служения России выступает Георгий Державин
"И дым Отечества нам сладок и приятен"
А. Грибоедов
***
Взгляд Георгия Державина на мир был прост и прям. Подчинялся единственной для него верной мысли, старой, как сам мир: "Дух веет, где хочет".
Он конкретное земное создание, он бык, который нагнув упругую шею, всегда лезет на острие рапиры – на то, что восхищает величием, на то, что глубинно, сильно, могущественно, предельно обостренно.
Искренний державинский восторг, протуберанец радужных эмоций и фонтана чувств перед военной государственной мощью нации:
"Услышь, услышь, о ты вселенная!
Победу смертных выше сил;
Внимай, Европа, удивленна,
Каков сей россов подвиг был.
Языки знайте, вразумляйтесь,
В надменных мыслях содрогайтесь;
Уверьте сим, что с нами Бог"
Этот державный голос, этот пафос государственности глубоко усвоит потом Пушкин.
Великое для поэта Державина достоинство – быть предельно откровенным, не скрывать своего простодушья, своей искренности и своей удивительности – мир скучен только для скучных людей
"Я любил чистосердечье" – признавался Гаврила Романович. И вовлекал сердце в органическую область совести, непреходящей жизненной ценности: важно не место, а независимость Духа
Заявлял всенародно: "Не умел я притворяться, на святого походить". Давая нам, современником, право прочитать его лиру в дерзком ключе, всеядной ассоциативной образной призме:
"Изменник перед Христом, он неверен и Сатане"
Он таким и вошел в простонародную память, простодушный в своих достоинствах и пороках: самодовольный, грубый, лукаво – льстивый, капризно – жеманный, плотоядный, биологически чувственный.
Он как бы говорил: "Я вот такой, какой есть, я не стесняюсь самого себя, я естественен, бери меня таким, каким я есть".
Он не хотел быть бесенком, пусть и "золотушным".
Не хотел быть мелким и извиваться, путаться под ногами. В мутной стихии всеобщего идолопоклонства, он – бес. Одаренный, бесстрашный, волевой.
Жизнь для него была палладиумом его души, оазисом его сердца, к которому он непрерывно направлял, словно по легендарному шелковому пути, караваны мыслей, чувств и настроений. Мудрец сказал однажды: "Мы легко прощаем другим их недостатки, ибо это наши недостатки"
Державин порой любовался своей непристойностью, смаковал ее как предмет гастрономии, как пищу, грубочувственно:
"А ныне пятьдесят мне было… прекрасный пол меня лишь бесит… Амур едва вспорхнет и нос повесит".
Лукавый секретарь Екатерины, грозный губернатор, слащавый сенатор, надменный министр и одновременно патриарх, окруженный многочисленными чадами и домочадцами, стадами и овинами.
А вот он властный вельможа, заставляющий ждать в приемной:
"…жаждут слова моего:
А я всех мимо по паркету
Бегу, нос вздернув, к кабинету
И в грош не ставлю никого".
И народную массу считавший чернью: "Чернь непросвещенна и презираема мною".
Да, такая откровенность царедворца сравнима с мужеством воина на поле битвы. Именно ее впустил в свою душу, "алого цвета зарю", Есенин.
Единственное препятствие, встреченное им на пути – смерть, возможность уничтожения, превращения в ничто. Препятствие было непреодолимым – и это упрямец Державин понимал. Хотя и негодует, возмущается вихрем, топает ногами – он не хочет мириться, он отказывается принимать смерть!
Льются, буквально низвергаются горестные сентенции, да так, что Всемирный потом кажется детской затеей:
Вся наша жизнь не что иное,
Как лишь мечтание пустое.
И обрушивается металл булавы на наковальню души истерзанной:
Иль нет! – тяжелый некий шар
На нежном волоске висящий…
***
За три дня до смерти Гаврила Романович Державин буквально трубой Иерихонской "прогрохотал" на все миры и окраины его своим откровением, сродни Откровению Иоанна.
И облек ее в тугой непроницаемый саван загадочности, тайны. Тайны восьмистишья, печать которой еще предстоит вскрыть:
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
***
Державин хотел следовать природе, "чтоб шел природой лишь водим". Он хотел, чтобы художник изобразил его "в натуре самой грубой".
И здесь же наивно шутит:
"Не испугай жены, друзей, придай мне нежности немного".
Державин поэт дома, домашности:
"Счастлив тот, у кого на стол
Хоть не роскошный, но опрятный,
Родительский хлеб и соль
Поставлены…"("О домовитая ласточка)
Это было творчество, может быть, единственного в России поэта, к которому можно применить эпитет "принципиально не интеллигент".
Державин принимал мир не в отвлеченных соображениях "разума"и "здравого смысла", а как факт. Как вещь упрямую, с которой не поспоришь и которую не изменишь.
Подчас он был недоволен жизнью, но считал, что ее нужно принимать такой, какая она есть – ведь прелести жизни так быстротечны.
Воспитанный в казарме, солдат, низших чинов офицер, спесивый царедворец, властный губернатор и амбициозный министр, он писал стих по – плебейски грубо и прямо, но писал – то языком русским! Языком, который живо дышал простодушием, свободой и независимостью.
Державин понимал свободу, как свободу от страстей и тревог. То есть так, как понимали ее эллинские мудрецы: бородатые греки и бритые римляне.
Он был предшественником Пушкина, "столпом Мелькартовым", в этом внутреннем понимании свободы;
"Он ведает: доколе страсти
Волнуются в людских сердцах.
Нет вольности…"
Эта державинская антиномичность была воплощена Пушкиным в "Цыганах".
У Державина свой самобытный, личный язык, слабо согласованный с общими правилами грамматики того времени. Он создает лексические обороты по своим правилам, идущим от жизни, от души и сердца.
Он не хочет поступать по – светски, говорить, как принято. Он вихрь, он ломает все условности. Его напору нет стены равной.
В этом его магнетическая прелесть, фосфоресцирующая нетленность и магия обаятельности.
Он неповторим и невоспроизводим в своем антидиалектичном примитивизме: у него все незыблемо, все просто, все упрощено, все не гибко; явления не текуче, не переходят друг в друга, не взаимопроницаемы, одноплановая наивность.
Одическому риторству своего соперника, стоявшему за его спиной Ломоносову, он противопоставлял свою "простодушную" натуру, домашность, приватность.
У Державина в срезе действительности есть что – то от священного чудака, философа и пророка. Он и дурачится, и обучает и прорицает. Стремится "истину царям с улыбкой говорить", шутя и балагуря учить царей:" И в шутках правду возвещу"
Державин -предвестник века "золотого" русской поэзии, разглядевший в кучерявом отроке при посещении Царскосельского лицея будущую поэтическую гениальность масштаба Вселенной.
***
25 июня 1815 г. они встретились впервые: 72 – летний Державин, приехавший в лицей принимать экзамен, и 15 – летний Пушкин. Здесь патриарх русской поэзии произнес пророческие слова, что русская поэзия в лице Пушкина начинает свой рост." ("Державин нас заметил" – Пушкин). Под словом "нас" – муза и поэт. Встреча была единственная.
В 1815 году поэта пригласили почетным гостем на публичный экзамен в Царскосельский лицей. Ни одно важное событие культуры не обходилось без присутствия "старика Державина". Поэт был стар и дряхл. Он знал, что жить остается недолго и, никогда не страдавший от скромности, мучился оттого, что "некому лиру передать". Нет в России поэта, достойно продолжившего бы его дело.
Державин дремал, сидя за столом экзаменаторов и знатных гостей. И не сразу понял, откуда взялись великолепные строки стихов, звучащие в парадном зале. Кудрявый юноша читал их звонко и взволнованно.
О чем тогда подумал старый поэт? Что появился тот, кому не страшно и не совестно передать свое первенство в русской поэзии?
Что наконец – то можно спокойно оставить здешний свет?
Вот как сам кудрявый лицеист, А. С. Пушкин, вспоминал позднее этот экзамен: "Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтобы дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую Водопад. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвисли: портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности.
Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной.
Наконец вызвали меня. Я прочел мои Воспоминания в Царском Селе, стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…
Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал.
Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел меня обнять. Меня искали, но не нашли".
Державинские бесхитростность, искренность, наивность – те самые прелести и очарования, ценности поэта, прошедшие чрез врата вечности и ставшие моральной вершиной человечества:
"Где слава? Где великолепье?
Где ты, – о сильный человек?"
Сегодня Гаврила Романович Державин звучит как великий поэт, переведенный на множество иностранных языков – ведь он судил о своей жизни не по урожаю, который собирал, а по тем семенам, что посеял.
Человек и поэт, образ неподдельной естественности, который так старательно выложила природа – художник
Список использованной литературы:
1. Г. Державин. Стихотворения. 1947
2. Г. Державин. Оды. 1988
3. В. Ф. Ходасевич. Державин. 1988
Грибоедов Александр Сергеевич
(1795 – 1829)
"Русский Шекспир комедии"
По свидетельству Пушкина, Грибоедов был – "один из самых умных людей в России" (знал все основные европейские языки – английский, французский, немецкий, итальянский, восточные – арабский и персидский; был прекрасным пианистом, сам сочинял).
Принадлежность к родовитому, но оскудевшему дворянству, кровная родственная связь со всей фамусовской стародворянской Москвой и в то же время социальное одиночество "певца истинно – вдохновенного в том краю, где достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных крестьян" (письма Грибоедова к Бегичеву), гениальное художественное дарование, выдающаяся образованность и вместе с тем всю жизнь – крайняя материальная стеснительность, "ненавистная" чиновничья служба "из хлеба" – вот в таком противоречивом социальном водовороте предстает перед нами Грибоедов.
Для полноты портрета – отдельные факты.
Дрался на дуэли в Тифлисе с будущим декабристом Якубовичем, ранившим его в руку.
Во время следствия по делу декабристов был арестован и помещен в каземат (тесно дружил с поэтом и декабристом В. К. Кюхельбекером). Существует предание, что генерал Ермолов предупредил Грибоедова об аресте и тем дал ему возможность уничтожить компрометирующие документы.
Был оговорен Г. Оболенским и Трубецким, но держался смело, все отрицал. Вскоре был освобожден с денежным вознаграждением и повышением по службе.
Назначенный полномочным послом в Персию, погиб в январе 1829 г. со всем составом русской дипломатической миссии во время нападения обезумевшей толпы.
Полное печатное издание "Горе от ума" и постановка пьесы на сцене – при жизни Грибоедов не увидел, все произошло после его смерти.
В июне 1826 года, после освобождения из – под следствия по делу декабристов Александр Грибоедов вернулся к дипломатической деятельности, ему было поручено ведать сношениями с Турцией и Персий (ныне – Иран).
Грибоедов вел мирные переговоры с наследником персидского престола, закончившиеся заключением выгодного для России Туркманчайского мирного договора. А после его подписания, Грибоедов получил от царя крупную денежную сумму и блестящее назначение полномочным послом России в Персии.
Грибоедов, бывший перед этим " нищий, слуга государю из хлеба", "вмиг сделался знатен и богат". Его "пламенная страст… к делам необыкновенным", "к замыслам беспредельным" теперь нашла себе исход.
В Персии завязывался один из самых трудных узлов мировой политики: неминуемо сталкивало Россию с Англией.