Сборник писем немецких солдат из сталинградского окружения отражает трансформацию общественного сознания в нацистской Германии, происходившую в результате коренного перелома в войне.
Издание обращено к преподавателям, аспирантам, студентам, к широкому кругу лиц, интересующихся историей германского фашизма и Второй мировой войны.
Содержание:
-
Введение 1
-
Часть 1. - "Сталинград - это ад на земле" 9
-
Часть 2. - "Как может все это вынести человек?" 12
-
Часть 3. - "Я хочу прочь из этого безумия" 17
-
Часть 4. - "Я разучился смеяться…" 19
-
Примечания 23
-
Ссылки 23
"…ХОТЬ РАЗ НАПИШУ ТЕБЕ ПРАВДУ".
Письма солдат вермахта из сталинградского окружения
Составитель и автор введения Вашкау Н.Э.
Введение
Прошло семь десятилетий после Сталинградской битвы, но это событие истории Второй мировой войны остается болевой точкой российской и германской истории. Для России, для всего человечества Сталинград был и является символом военной и нравственной победы над фашизмом, символом тектонического перелома в величайшем вооруженном противостоянии XX столетия.
Образ битвы на берегу великой русской реки остается в памяти немцев обнаженным нервом массового сознания, знаком катастрофического поражения вермахта и необъяснимой стойкости советских солдат. Этот образ транслировался через воспоминания генералов, кинофильмы, художественные произведения, призванные оправдать поражение, представить выживших и вернувшихся из плена военнослужащих вермахта жертвами сложившихся обстоятельств. Правдивое освещение сражения под Сталинградом явилось необходимым компонентом сложного, неоднозначного, мучительного процесса "преодоления прошлого", извлечения уроков из трагедии "третьего рейха". "Этот город, - писала одна из газет ФРГ, - не оставляет равнодушным ни одного немца. Никто из нас не может вычеркнуть его из собственной истории" .
Частные, личные свидетельства этой битвы в течение десятилетий не были востребованы ни обществом, ни исторической наукой Федеративной Республики Германия. Должна была пройти естественная смена поколений, измениться общественно-политическая обстановка в мире, чтобы такой сугубо приватный источник, как письма с фронта и на фронт стал не только отдельным открытием для семьи, но выступил бы полноправным свидетелем внутреннего состояния людей, находящихся в пекле войны, мог бы помочь осознанию собственного места и роли в этой войне. Изданные в ФРГ исторические работы 1950-1970-х гг. опирались на узкий и однотипный круг источников (приказы командования, сводки, воспоминания генералов вермахта), не добавляя ничего нового в сложившийся в условиях холодной войны образ Сталинграда. Чем были письма для солдат на войне? Единственной ниточкой, связывавшей с домом. Это осознавало командование германской армии, придавая большое значение бесперебойному функционированию полевой почты. 25 ноября 1942 г. для снабжения немецких окруженных частей к 8-му авиационному корпусу присоединили находившиеся в 200 км юго-западнее Сталинграда авиачасти в Морозовской и Тацинской. Осуществление общей связи верховное командование вермахта поручило полевой почте № 408 8-го армейского корпуса, которая в качестве перевалочной базы находилась в районе Большой Россошки, в 15 км севернее аэродрома Питомник. Под постоянными налетами советской авиации военно-воздушным силам вермахта удавалось осуществлять транспортные переброски, хотя письма отправлялись в ограниченных количествах .
Моя работа над проектом по письмам немецких солдат началась с поездки в Германию для работы в архивах и библиотеках Берлина, Фрайбурга, Штутгарта, Мюнхена. Сотни прочитанных мной писем и дневников немецких солдат и офицеров потрясали содержанием, языком, метафорами. Обращения к самым близким людям перед лицом смерти или принятием решения, последние слова прощания…
Трудно представить себе реалии войны, не побывав там. Но можно попытаться это почувствовать, прочитав письма. Понять тех советских солдат, которые защищали Родину, понять, насколько им было тяжело, но они выстояли. Попытаться понять тех, кто пришел к нам с войной, понять, чтобы подобного больше никогда не повторилось.
Придать истории сражения на берегах Волги и Дона человеческое измерение оказалось возможным лишь после того, как в научный оборот были введены прямые свидетельства жизни и смерти окруженных немецких солдат, когда была осуществлена критическая проверка текстов, считавшихся прежде бесспорно достоверными.
Впервые письма с Восточного фронта были опубликованы в Германии в конце 1941 г. с предисловием Геббельса и представляли собой пропагандистскую подборку текстов, направленных против большевизма. В задачу составителя входило обоснование необходимости этой борьбы .
Шумный успех в ФРГ имела публикация т. н. "Последних писем из Сталинграда", которая была представлена в 1949 г. журналом "Шпигель". Затем последовал выход в 1954 г. небольшого по объему сборника указанных писем немецких солдат, подготовленного западногерманским издательством "Бертельсман", с тем же названием . Летом того же года был распродан дополнительный тираж в 21-30 тыс.
Участник Сталинградской битвы, известный немецкий философ Вильгельм Раймунд Байер был первым, кто поставил под сомнение подлинность текстов, поскольку их содержание разительно отличалось от реальной обстановки на фронте, в которой он находился сам . Его подозрения были вызваны неясным происхождением "последних писем", а также отсутствием имени издателя и наименования архива. Ученого насторожили "театральность" писем, их "хвастливый, заносчивый" тон, темы, которые "никак не затрагивали простых солдат" .
Письма весьма пространны, занимают несколько страниц. Но у солдат, свидетельствовал Байер (если примем во внимание хронологию военных событий в Сталинграде. - Н. В.), не было ни времени, ни бумаги, ни условий для сочинения столь подробных посланий. Байер сам пережил эти события, участвовал в них. 10 января 1943 г. он был тяжело ранен и на следующий день эвакуирован с аэродрома Питомник - последнего аэродрома, способного принять самолеты люфтваффе. Дальше - лазареты в Люблине и Варшаве, отпуск на родину, военные действия во Франции.
Тексты т. н. "последних писем" охватывали значительные периоды времени, совершенно разные, отрезанные друг от друга, районы боевых действий. Уже поэтому письма не могли находиться в одной партии полевой почты (как это утверждалось издателями сборника). Кроме того, в январе 1943 г., когда исход сражения был предельно ясен, на самолетах, прорывавшихся сквозь завесу советского зенитного огня, вывозили в немецкий тыл, разумеется, не почту, а раненых.
На страницах "последних писем" - явно вымышленная история о раненом музыканте, игравшем на пианино "на маленькой улице" в центре Сталинграда: в городе не осталось никаких "маленьких улиц" - только руины. Не соответствовали действительности многочисленные детали фронтового быта. Солдаты прекрасно знали, что действует цензура, что каждое письмо перлюстрируется, поэтому фразы "Гитлер нас предал", "Германия погибла", равно как сообщения о том, что "200 тысяч солдат сидят в дерьме", были невозможны. Авторами текстов, свидетельствовал Байер, могли быть люди, которые "находились в совсем другом мире" .
Почему "последние письма" имели оглушительный успех, были переведены на иностранные языки, по ним ставились кинофильмы? Почему прошло более 30 лет, прежде чем прозвучала первая трезвая оценка и критика этих публикаций? Потому, на мой взгляд, что сбор и изучение аутентичных человеческих документов не были востребованы ни в ФРГ, ни в ГДР, германское общество не было готово к восприятию нового, неожиданного, личного источника о другой стороне войны, где жизнь была "конкретна", страшна в своей неприкрытой правде . Байер был первым из германских авторов, который почувствовал изменение климата в обществе и подверг аргументированной критике эту публикацию.
Внимательному советскому читателю было известно отрицательное отношение к публикации писем Константина Симонова, который предположил, что документы были отобраны таким образом, чтобы убедить немецкого читателя, что "существует только трагедия немецкой армии", но не ставился вопрос о ее вине за совершенные преступления. Советская историческая наука на протяжении десятилетий отображала историю Великой Отечественной войны в победоносно-заданном направлении, ее, как правило, не интересовали источники, характеризующие состояние поверженного врага.
В начале перестройки, когда в СССР стал востребован новый, непредвзятый взгляд на историю войны, в серьезном журнале "Знамя" были опубликованы в переводе на русский язык тексты из скандально известной за рубежом книги, но без какой-либо источниковедческой критики. Сегодня это можно объяснить незнанием критических публикаций, которые выходили за рубежом.
Почему этот вопрос не поднимался германскими учеными раньше? Почему историки обходили аутентичность писем молчанием? "Вероятно, потому, - пишет российский исследователь Александр Борозняк, - что форма и содержание псевдоисточника соответствовали стереотипам общественного сознания в годы холодной войны. Сталинград повсеместно воспринимался в первую очередь как символ страданий солдат и офицеров вермахта, а ужасающая правда о подлинных целях войны против СССР, о преступлениях вермахта вызывала отторжение у подавляющего большинства граждан Федеративной Республики. Налицо было невысказанное желание уйти от вопроса об ответственности за войну и за сталинградскую катастрофу, провести линию размежевания между Гитлером и вермахтом, что становилось особенно понятным в связи с вступлением ФРГ в НАТО".
Долгое время письма немецких участников Второй мировой войны не интересовали ни российскую, ни немецкую стороны. Именно публикация Байера заставила новое поколение историков Германии снова обратиться к аутентичным источникам личного характера. Источниковедческий анализ подлинных писем стал возможным только в 1980-х гг.
Новое звучание было придано письмам солдат из сталинградского окружения как источникам повседневной истории, когда, по мнению ученых новой генерации Вольфрама Ветте и Герда Юбершера, начала исследоваться "повседневная жизнь маленького человека на войне". Осуществить эту задачу было невозможно без введения в оборот исторической науки принципиально новых достоверных источников, раскрывающих "другой лик войны", свидетельствующих об обстоятельствах жизни и смерти "тех, кто были внизу". Табу на "персональную историю" не вмещавшуюся в рамки, заданные холодной войной, постепенно разрушалось. В ФРГ была начата критическая проверка текстов, считавшихся прежде бесспорно достоверными.
В книге "Очень редко я плакал" авторы предисловия писали, что когда они в 1987 г. обратились к тем участникам войны на Востоке, кто вел дневник или сохранил письма дома, то были удивлены: бывшие немецкие солдаты с готовностью говорили о войне, они шли навстречу и отвечали на вопросы о том, как пережили эту войну.
Никакая другая эпоха немецкой истории так основательно не документирована и так горячо не обсуждается, как время нацизма. Разрушено табу о персональном неучастии в содеянном. И это относится не только к родителям, явно ощущается страх детей потерять уважение и любовь к своим отцам. Табу имеет две стороны: те, которые не хотел рассказывать, и те, кто не хотел слушать.
Поэтому историк, ставящий перед собой цель на основе привлечения писем военной поры ответить на серьезные вопросы о ее ходе, последствиях, проблемах вины и жертвенности солдат, должен максимально бережно "поймать" неуловимые изменения в оценках, сознании, рефлексии авторов через, казалось бы, обыденные факты и лингвистические штампы, присутствующие в письмах.
Вряд ли иной корпус источников по истории войны является столь многочисленным, личным и субъективным, как письма. Но одновременно эпистолярные источники ставят перед исследователем проблемы аутентичности, пределов влияния цензуры и самоцензуры, критики источника (внутренней и внешней), выбора методов обработки и анализа этого массового источника. Немаловажным вопросом является репрезентативность источника и возможности на этой базе делать далеко идущие выводы и умозаключения. И, наконец, насколько этот источник точно, объективно и с должной полнотой отвечает на вопросы, которые ставит исследователь: преступления вермахта, приверженность национал-социализму, осознание вины за собственные преступления и т. д.
Письма солдат на родину и их близких на фронт реально отражают эмоциональную составляющую партнеров по переписке. Речь идет о нормальной человеческой мирной жизни. Одновременно рядом с гуманистической и индивидуальной целями они имеют внутриполитическое и военное измерения.
Интерес к солдатским письмам пережил в ФРГ новый всплеск начиная с середины 1980-х гг. В 1988-1998 гг. вышло большое число публикаций писем и дневников, а также исследований, основанных на анализе комплексов эпистолярных документов, хранящихся в различных архивах Германии.
В письмах немецких солдат рефлексировалось восприятие войны и своего места в ней, осуществлялась обратная связь с родными, семьей, именно письма стали совершенно новым и неожиданно информативным источником о повседневной стороне жизни на войне. И по этому заряду коммуникации, сообщений, чувства, аутентичности с письмами не могли конкурировать приказы, официальные сообщения, дневники и воспоминания генералов.
Начало Второй мировой войны отличалось доминированием пропагандистских стереотипов в восприятии противника. Советский солдат был воспитан в духе пролетарской идеологии. Как оказалось, с другой стороны тоже работала мощная идеологическая машина, но с другой направленностью. Тем более неожиданно воспринимаются мысли "между строк", например, из письма немецкого солдата, учителя по профессии, от 28 июля 1941 г., когда его рота идет победным маршем через неубранные поля России: "Мое сердце болит, когда я это вижу".
Однако подавляющая часть солдат поначалу воспринимала поход на Восток как "туристическую прогулку". В первых письмах рассказывается о бескрайних степях, далеком горизонте, небе, густых лесах. И одновременно - описание хижин, ужасных мест ("забытый богом угол"), используются словосочетания "грязная страна", "грязь и большая нужда", причем это касается и стран Восточной Европы. Солдаты и офицеры вермахта смотрели на население восточноевропейских стран свысока, подчеркивали, что много лет понадобится, чтобы навести здесь "немецкую чистоту".
Клаус Латцель в статье, показательно названной "Туризм и насилие", пишет о том, что вермахт был инструментом не только политики, но и уничтожения. Сознание солдат, которые находились на фронте, адекватно отражало состояние немецкого общества. Латцель справедливо поставил вопрос об аутентичности, полноте источника и границах интерпретации военной действительности. Он подробно остановился на трех моментах: письма сообщают только о том, что известно солдатам из небольшого периода военных действий; только то, что авторы писем способны выразить словами; то, что авторы могут позволить себе сообщить из цензурных соображений. Некоторые направления исследования этой темы сформулировал Латцель в статье "Полевая почта: размышления о содержательности источника".
Автор рассматривает письма как исторический источник на конкретных комплексах писем одного автора, разных авторов, воевавших в разных странах. Для него было важно, проведя обработку писем, ответить на вопросы об их авторах, о частоте повторений, об их отношении к врагу, к характеру войны ("нормальная" война или война на уничтожение?), об отношении к смерти, о позиции относительно советского гражданского населения, об оценке категорий "жертвы", "герои", "долг", "честь" и т. д. Латцель сравнивает солдатские письма Первой и Второй мировых войн и выделяет в содержании писем 52 темы, которые так или иначе упоминаются в письмах. Историк приходит к выводу, что ожесточенность войны середины века берет свое начало в Первой мировой войне, он связывает роль и место вермахта с национал-социализмом.
К схожим выводам пришел и Мартин Хумбург. Он сосредоточился на анализе полевой почты немецких солдат из Советского Союза в 1941-1944 гг. Группируя темы, которые упоминаются в письмах, автор привлекал для анализа междисциплинарные достижения психологии и социальной истории. Важно подчеркнуть, что автор работал с письмами, полученными адресатами и сохраненными в архивах. Этот корпус составили 739 писем, написанных 25 солдатами, что позволило ему про вести анализ по 90 темам, затронутым в письмах. Более подробно он выделяет социодемографические маркеры (возраст, профессия, место жительства, социальное положение и т. д.), на основе которых объясняет те или иные пассажи в письмах и пытается уловить изменение настроения авторов. Наконец, третья монография Тило Штенцеля, который использовал комплексы писем из Библиотеки современной истории Штутгарта, дополняет этот ряд изданий 1998 г.