Сесилия Агнес странная история - Мария Грипе 14 стр.


Однако выздоровела Нора быстрее, чем думала. За одну ночь. У Карин было в запасе превосходное средство от кашля. И как-то утром Нора проснулась, чувствуя себя почти совсем здоровой.

Слишком уж быстро. Ей требовалось хотя бы несколько дней, чтобы подготовить свое исчезновение. Поэтому она решила притвориться, скрыть, что ей полегчало.

Нора чувствовала себя обманщицей, но свою роль играла хорошо. Мужественно изображала страдалицу, кашляла, но сказала, что, пожалуй, пойдет в школу.

Расчет оправдался. Карин оставила ее дома, в постели. С весенними инфекциями шутить нельзя. Если они затрагивают бронхи, необходима особая осторожность. Нора должна обещать, что не будет вставать с постели. Нора обещала.

Под вечер Карин неожиданно принесла пакетик мармелада.

– От Дага, – сказала она. – Он шлет привет и желает скорого выздоровления. Не хочет тебя тревожить, но просил предупредить, когда ему можно зайти поболтать.

Сердце у Норы ёкнуло от радости. Но она взяла себя в руки. Не надо обольщаться. Это еще ничего не значит. Обычная показная вежливость.

– Я тоже передаю ему привет и большое спасибо. Карин кивнула и присела на край Нориной кровати. Вид у нее был очень сосредоточенный.

– Интересно, о чем это он хочет с тобой поговорить?

Даг на минутку забежал в библиотеку, впопыхах сунул Карин этот пакетик и попросил передать Норе. Сам он вернется поздно.

– Странный он какой-то в последнее время. – Карин озабоченно покачала головой и посмотрела на Нору. – Тут явно замешана девочка. Ты знаешь об этом?

Нора не ответила, сердце у нее громко стучало.

– Он что-нибудь тебе говорил? Или ты не хочешь это обсуждать?

– Ничего он мне не говорил.

– Но хотя бы сказал, что завел подружку?

– Нет.

– Нет? Я думала, это секрет только для меня и для Андерса.

Нора села в постели. Возможно ли? Неужели Даг ни слова не сказал Андерсу и Карин?

Нет. Карин услыхала об этом в библиотеке. Одна из сотрудниц видела их.

– А ты откуда узнала?

– От Лены. Она тоже их видела.

– Ты можешь понять, почему он так себя ведет? По-моему, я не настолько плохая мать, чтобы со мной нельзя было поговорить. Как ты считаешь?

Она робко взглянула на Нору, попыталась улыбнуться. Но губы у нее дрожали. Нора порывисто потянулась к ней. Карин схватила ее руку, крепко сжала. Она была расстроена, взволнована и не скрывала этого.

То, что Даг влюбился в какую-то девочку, само по себе не удивительно. Но зачем же врать домашним? Внушать им, что он на балете?

Нора серьезно посмотрела на Карин.

– Он что, на самом деле врал? Вот уж не думала. Карин на минуту задумалась. Нет, напрямую, пожалуй, не врал. Они сами пришли к выводу, что он на балете. Даг вообще мало что говорил.

– Вот видишь! Он ведь заранее предупредил, что не хочет говорить, где находится. А это не вранье.

– Твоя правда. – Карин благодарно посмотрела на Нору и рассмеялась. – Не мешает нам быть поосторожнее с выводами. Надеюсь, девчонка, с которой он встречается, не такая уж несносная. – Несмотря на смех, веселья в голосе не чувствовалось.

Нора нахмурилась. Ей было не до смеху.

– Даг никогда бы не стал встречаться с несносной девчонкой.

Карин посмотрела на нее.

– Пожалуй. Но он так легко увлекается всякими фантазиями. И опыта с девочками у него нет. Такого и обмануть недолго, а?

Нора упрямо тряхнула головой.

– Нет. Только не Дага. Это ему не грозит. Хоть опыта у него и маловато, он все ж таки… – она поискала подходящее слово, – разбирается в людях. Причем весьма неплохо.

– Ты так думаешь? – Карин повеселела. – Интересно, что ты так говоришь. Мне тоже раньше казалось, что у него есть психологическое чутье. Потому я сейчас и не могу взять в толк…

– Но ты же не видела эту девочку? И не знаешь ее?

– Нет-нет, я не о том, – запротестовала Карин. – Я вовсе не о девочке. Но со стороны Дага психологически отнюдь не оправданно не сказать нам ни слова. Довести до того, чтобы мы узнавали обо всем от посторонних людей. Он ведь должен понимать, что мы беспокоимся, что его поведение кажется нам странным. Это и девочке во вред. Мы можем решить, будто с нею не все в порядке, раз он отмалчивается. – Карин вопросительно взглянула на Нору. – Ты-то как считаешь? По-твоему, умно так себя вести? Ты же все-таки знаешь его гораздо лучше, чем я.

Нора вытаращила глаза.

– Разве? Думаешь, я знаю его лучше…

Карин быстро чмокнула ее в щеку.

– А что тут удивительного? По-моему, так оно и есть. Оттого я и решила поговорить с тобой. Мне казалось, ты лучше понимаешь, почему он так секретничает.

Карин вдруг словно бы растерялась и крепко стиснула Норину руку. Они смотрели друг другу в глаза. И внезапно Норе все стало ясно.

Даг и правда вел себя странно, тут она согласна. Она тоже обиделась и чувствовала себя обманутой.

Карин кивнула. Вот именно. "Обманутой" – иначе не скажешь.

– Обманутой и ненужной.

Но ведь у человека может быть много причин умалчивать о некоторых вещах. Только теперь Нора начала это понимать.

К примеру, желание сперва разобраться самому, а уж потом поделиться с другими и выслушать их соображения и оценки, которые могли бы сбить с толку.

Даг вполне мог бы все объяснить, но пока что ему явно не до этого.

Карин вздохнула. С облегчением. Озабоченные складки у нее на лице разгладились. Она улыбнулась.

– Вы с Дагом всегда заодно. Ты не представляешь себе, как я этому рада. Он бы точно так же защищал тебя.

Нора изумленно воззрилась на нее.

Она защищала Дага? Даже не думала. Но ведь вправду защищала? Так вышло само собой. И поступить иначе она не могла.

Теперь ей наконец стало ясно, каким образом все это взаимосвязано. А она-то отчаивалась! Теперь отчаяние как рукой сняло. Она думала и чувствовала совсем по-другому.

Карин встала. Потянулась и вздрогнула всем телом.

– Я так рада, Нора, что мы с тобой поговорили. Ведь совсем было пала духом. Но дело наверняка обстоит так, как ты говоришь. Даг хочет сам во всем разобраться, и он прав. Теперь я понимаю. Мне ведь непременно надо везде лезть со своим мнением. – Она расмеялась и, случайно бросив взгляд на пакетик с мармеладом, спросила: – Угостишь?

Нора открыла пакетик, заглянула внутрь. Так и есть: ее любимый мармелад.

– Ишь чего захотела! Ну да ладно, бери! Она протянула Карин пакетик.

Вечером Нора вдруг вскочила с постели. Совершенно здоровая. Хватит валяться тут да плевать в потолок. Она достала из чулана пылесос и вычистила всю квартиру. Карин уже который день сетовала, что кругом пылища. Вот она удивится, когда вернется из своей библиотеки. Забавно будет поглядеть на ее удивленное и радостное лицо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ну, Мохнач! Опять тебе туда приспичило!

Нора остановилась посреди дороги. Она вывела Мохнача погулять, но так задумалась о своем, что не заметила, куда он ее тащит.

Они находились на старом проселке, который вел к заброшенному белому дому в окружении хвойных деревьев.

Мохнач прыгал и вилял хвостом. Умильно смотрел на нее и, нетерпеливо пыхтя, натягивал поводок.

Но у Норы устали ноги, они с Мохначом всю дорогу почти бежали, и ей казалось, что вообще-то пора повернуть домой. Она потянула поводок, но Мохнач был сильнее и упрямее.

Придется идти дальше. К белому дому – что-то там явно его приманивает. Но дальше она шагу не сделает. Пора домой.

Среди деревьев уже лежали сумерки.

Мохнач рвался вперед, Нора чуть не бегом за ним бежала. До белого дома оказалось дальше, чем она думала. Усталые ноги двигались уже совершенно механически. Силы после болезни еще не вполне восстановились. В ушах шумело, голова как в тумане. А назад не повернешь. Мохнач тянул как одержимый.

Раньше она как-то не обращала внимания, что дорога такая узкая. Над головой сплетаются ветви деревьев. Пока что безлистные. Такая чащоба вокруг, а ветки до невозможности голые. Почки еще и не думали набухать. Зрелище прямо-таки жутковатое.

Все тусклое, бесцветное. И земля. И деревья. И небо.

В воздухе повеяло холодом.

Ну вот, почти добрались. Впереди завиднелся дом. Хвойные деревья черными силуэтами обозначились на фоне блеклого неба.

Что Мохначу здесь понадобилось?

Нора остановилась, хотела повернуть обратно. Она озябла.

Но Мохнач упорно тащил ее дальше, и она была не в силах сопротивляться. Что же это с ним происходит? Неотрывно смотрит прямо перед собой, отчаянно пыхтит и не обращает на нее никакого внимания, она чувствует. Мохнач сам не свой.

Господи, как же холодно!

Они были уже возле сада.

И тут произошло нечто необъяснимое.

Нора взялась рукой за калитку. Устала, сил нет.

Калитка была деревянная, когда-то выкрашенная в зеленый цвет, а теперь облезлая и трухлявая. Нора прислонилась к ней, чтобы перевести дух.

Как вдруг неподалеку, где-то у нее за спиной, слышится звонкий девичий голос:

– Геро! Геро!

Кто это зовет? Ей никого не видно.

– Геро! Иди сюда!

Нора чувствует, как поводок выскальзывает из рук, не встречая сопротивления. Она стоит как парализованная и ничего поделать не может. Зажмуривает глаза. Будто видит сон и знает, что спит. И спрашивает себя, просыпаться или нет. Так как? Что выбрать?

Проснуться? Или грезить дальше?

Лучше грезить. Досмотреть сон до конца, а уж потом проснуться.

Она осторожно открывает глаза, видит свою руку на калитке. Что за притча? Рука ее. Но калитка совсем другая.

Не облезлая и не деревянная. А чугунная, черная, очень изящная и красивая. Но каменные столбики по бокам те же, что сейчас, только почище, не такие замшелые и обветренные.

Нора озирается по сторонам.

И участок совершенно другой.

Куда девались хвойные деревья?

И почему-то уже не холодно. Дует теплый ветерок, ласковый, но, если закрыть глаза, словно бы веющий в лицо прохладой. Приятный ветерок. Услышав шорох крыльев, Нора опять открывает глаза. Ночная птица летит над садовой дорожкой и скрывается в зелени.

Ночь, но еще светло, как в июне под Иванов день.

Два белых мотылька порхают в воздухе. Садовая дорожка светлой лентой бежит к дому. Густая зелень туннелем смыкается вокруг дорожки.

В доме, белеющем поодаль, открыто окно, ей видно, как занавеска развевается на ветру. Дом утопает в буйной зелени. Кусты сплошь усыпаны цветами. А рядом с нею, на каменных столбиках, стоят вазоны с цветущими розами.

Нора вздыхает от восторга.

Таким она представляла себе рай, таким видела его во сне и на старинных картинах.

Из листвы деревьев и кустов льются дивные птичьи трели.

А из открытого окна порой долетают звуки фортепиано. Но они тонут в птичьем щебете, мелодия остается неуловима.

За спиной она вдруг слышит шаги. Легкие шаги. Калитка, возле которой она стоит, медленно отворяется. На секунду ее охватывает неизъяснимое ощущение. Будто прохладный ветерок прошел сквозь нее, на миг заполнил все ее существо и полетел дальше.

И тут совсем рядом что-то легонько шуршит. Нора опускает взгляд. Под ногами лежит какая-то блестящая вещица.

Она нагибается, поднимает. Тонкая серебряная цепочка с капелькой горного хрусталя. Вещица не ее. Кто-то обронил, вот только что.

Нора переводит взгляд на песчаную дорожку. Там спиною к ней стоит девичья фигурка. Потом легкой танцующей походкой направляется к дому. Фортепиано звучит громче.

Платье на девушке темное. Волосы длинные, заплетенные в одну косу. В руке желтый зонтик – может, от дождя, а может, от солнца.

Серебряную цепочку наверняка обронила она.

Нора хочет войти в калитку, догнать девушку и отдать ей цепочку, но не может. Она словно приросла к земле. Не в силах ни пошевелиться, ни окликнуть. Голоса нет. Ей вдруг становится страшно.

Девушка на дорожке уже не пританцовывает. Будто во сне поднимает зонтик вверх и скользит дальше – сомнамбула, заколдованная принцесса.

Фортепиано умолкло.

А следом исчезла и девушка. Словно растаяла в блеклом меркнущем свете. Появилась и исчезла как сон, стремительно, мимолетно. Однако ж Нора ее видела. Явственно видела. Секунду-другую.

Правда, лишь со спины.

Но догадалась, что это была Сесилия.

Птичий щебет тоже умолкает.

Опять становится холодно. Дует ветер. Все вокруг резко меняется.

Райская греза длилась считанные мгновения.

Деревья теряют листву. Кустарник – свои цветы.

Ветер шумит в ветвях. Песчаную дорожку заливает тьма.

Дом поодаль какой-то неестественно белый. Все окна закрыты. Заперты. Безжизненны.

Птицы кричат. Листья, сорванные с деревьев, сухие, вихрем мечутся по дорожке. Розы увяли.

Тишина. Все замирает. Листья неподвижно лежат на песке. Голые ветки как оцепенелые руки над дорожкой.

И тут слышится лай.

Нора вздрагивает.

Черная собака мчится к ней из белизны света, оттуда, где кончался зеленый лиственный туннель и где только что растаяла та девушка.

Собака беззвучно летит по песчаной дорожке, прямиком к Норе.

Она испуганно зажмуривается.

И тут кто-то опять зовет Геро. Но голос доносится будто из дальнего далека. Несколько раз.

Тот же голос, который она слышала совсем недавно.

И который никак не вспомнит. Хотя наяву он кажется ей знакомым.

Сон кончился?

Она медленно открывает глаза.

По ту сторону калитки гордо стоит Мохнач, преданно глядя на нее.

Как он туда попал?

Нора открыла калитку, подобрала поводок. Калитка опять деревянная, в ошметках зеленой краски. Мохнач угомонился. Держит нос по ветру. А ветер, как раньше, шумит в лапах сосен и елей.

– Пошли, Мохнач.

Она притянула его к себе, закрыла калитку. Пора домой, и поскорее. Холодно. Стемнело.

Оба торопливо зашагали прочь.

Нора сунула руку в карман. Нащупала в глубине что-то прохладное. Достала – серебряная цепочка, найденная у калитки. Не у зеленой. А у чугунной, в которую вошла Сесилия, когда Нора стояла рядом.

Наверняка это ее браслет. Нора отчетливо слышала, как она мимоходом обронила его. Но вернуть не могла. Ведь они с Сесилией находились в разных временах.

Она надела цепочку на запястье. Горный хрусталик поблескивал в темноте.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

– Стало быть, я должна рассказать про Сесилию Агнес…

Кофепитие закончилось. Старушки разбрелись по своим комнатам. На веранде стало тихо.

Хульда задумчиво смотрела в пространство.

– Необычная была девочка. Ни до, ни после я никого похожего не встречала… Печальное личико, хрупкая фигурка – такого ребенка не забудешь, – тихо сказала она и взглянула на Нору. – Я постоянно тревожилась из-за нее. Да и Хедвиг тоже. Удивительно, иногда у Сесилии как бы на лице было написано, что в жизни ей придется тяжко. Она шла навстречу трагической судьбе, это чувствовалось, но сделать ничего было невозможно.

Хульда вздохнула и умолкла.

По кукле тоже заметно, что ей пришлось нелегко, подумала Нора.

Да, в Сесилии, даже когда она улыбалась, сквозила такая печаль, что сердце щемило. Она словно угадывала, что ее ждет.

Нет, в это Нора не верила. Сесилия наверняка больше думала о настоящем, чем о том, что с нею случится в будущем. Ей не довелось жить у матери, и отца своего она никогда не знала. О ней всегда заботились другие люди, которые большей частью, наверно, жалели ее.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Хедвиг вправду ее любила, – горячо возразила Хульда.

Пусть так. Но для Хедвиг превыше всего было ее искусство. Окажись она перед выбором, она бы наверняка не стала брать на себя заботу о ребенке. Ведь собственного-то не завела. Но в случае с Сесилией у Хедвиг выбора не было. Кто-то ведь должен опекать ребенка, и Хедвиг приняла его под свою ответственность…

Да, верно, иначе не скажешь. С этим Хульда согласна. Может, Нора и права, личико у Сесилии было печальным не столько от предчувствий, сколько оттого, что она никогда и нигде не чувствовала себя по-настоящему дома.

– Правду говорят, многое домысливаешь задним числом, потому только, что знаешь, как все было.

– А как было? – спросила Нора.

Хульда глубоко вздохнула и печально нахмурилась – история, которую предстояло поведать, была так трагична, что ей совсем не хотелось начинать рассказ.

– Она ведь танцевала? – осторожно спросила Нора.

Хульда кивнула. И Нора рассказала о том, что привиделось ей с порога комнаты. О Сесилии, порхавшей там в балетных юбочках. Она описала обстановку, и Хульда, как выяснилось, отлично помнила и платяной шкаф, и зеркало. Перед этим зеркалом Сесилия обычно отрабатывала танцевальные движения.

С самого раннего возраста ее очень увлекали движения. Хульда помнила, как она следила за полетом птиц, подражала взмахам их крыльев. Примечала, что разные птицы машут крыльями по-разному.

Она изображала дым, клубами поднимавшийся из труб. И часто надолго замирала, наблюдая за такими вещами. За флагом, вьющимся на ветру. За гардинами, что колышутся в открытом окне. За ветвями деревьев, взбудораженными вихрем. За облаками, бегущими по небу.

Сесилия подражала всему, что способно двигаться. Людям. Животным. Предметам. И забывала обо всем на свете, растворяясь в движениях, которые видела повсюду.

Танец мало-помалу приобретал для нее первостепенную важность. И скоро значил ничуть не меньше, чем для Хедвиг живопись. В этом они были очень похожи. И Хедвиг поощряла тягу Сесилии к танцу. Девочка безусловно обладала незаурядным талантом и могла достичь многого, но для этого, конечно, надо было учиться.

В ту пору в городе существовала небольшая балетная школа. Первые годы Сесилия и посещала тамошние классы – прекрасное начало. Но прошло несколько лет, и Сесилия переросла своих учителей. Раз-другой заходила речь о переезде в Стокгольм, чтобы девочка могла продолжить учебу, но вечно что-то мешало. Ведь Хедвиг, несмотря ни на что, предпочитала жить здесь. Время от времени она уезжала за границу. На кого тогда оставишь Сесилию? В Стокгольме никакой Хульды нет. Не то чтобы Хульда стремилась набить себе цену, нет, просто обстоятельства так складывались. Да и сама Сесилия слышать не желала о переезде в Стокгольм. Хотела остаться с Хульдой.

И Хульде тоже не хотелось отпускать Сесилию, поэтому она не очень теребила их с переездом.

– По правде говоря, я была против. И всячески старалась этому помешать.

Но по большому счету, конечно, хорошего тут было мало. И им наверняка бы пришлось переехать, если бы не одно новое обстоятельство.

В городе поселился танцовщик Королевской оперы; человек талантливый, еще сравнительно молодой – чуть за сорок, – он оставил сцену и начал давать уроки. Сесилия, разумеется, стала его ученицей. Ей уже сравнялось двенадцать лет, и она прямо-таки преобразилась. Если раньше подавала большие надежды, то теперь поистине блистала. Ее дарование стремительно раскрывалось, и в скором времени пошли разговоры о балетном училище при Опере. В Стокгольме Сесилию рассчитывали определить в пансион.

Сама Хедвиг решила не переезжать. В ту пору она часто бывала за границей и полагала, что ее местожительство значения не имеет.

Назад Дальше